6 августа 2020
Книжная справа
Библиотека Правой

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Жан Парвулеско
31 января 2007 г.
версия для печати

Досье "Танго для Кали"

(из романа «Португальская служанка», публикуется в сокращении).

«Правая.ру» с разрешения Международного Евразийского Движения и Евразийского Союза молодежи продолжает публиковать фрагменты из романа Жана Парвулеско «Португальская служанка». В главах, которе мы предлагаем читателю, режиссер (только ли?) Франц Беллони снимает так и не вышедший на европейские экраны фильм, посвященный казни Короля Франции Людовика XVI и Королевы Марии Антуанетты

Перевел с французского Владимир Карпец


(Это первые напечатанные на машинке и, без сомнения, проверенные Нитой Кольменар рабочие заметки по проекту Танго для Кали. Рабочие заметки, составленные, по сути, из диалогов и страстных противоборств, непосредственно родившихся во время постановки фильма из криков и терзаний живой плоти

<…>Франц Беллони как режиссер создан именно как желающий раскрыться голой сути вещей и ничего иного. Но он также еще и гениален в выборе экзистенциальных ситуаций, внутри которых способен вызывать ужасающее драматургическое пламя и управлять им – до приведения всего в состояние праха. Из небытия – иное, venceremos. <…>

Последнее уточнение: что касается меня, то я твердо убежден – загадочный спутник Ариан Давид, появившийся вместе с ней поздним утром, на лошади, на пустынных аллеях Марли-ле-Руа – не кто иной, как генерал барон Стефан де Ледоковски, он же маркиз де Сальер.

Нита Кольменар в своем экспериментальном повествовании очень осторожно, но указывает, что это именно так. Сохраняя высокой пробы сдержанность, она как бы дважды выразительно держится на расстоянии, и не случайно. Ибо на тот момент высочайший покровитель сверхспециальных служб Республики Стефан де Ледоковоски еще не перешел черту и не стал, следуя за неуловимой и в то же время пылающей, как ад, беглой кармелиткой, юной Ариан Давид, одним из тайных помощников Франца Беллони и самым загадочным участником проекта Танго для Кали. В этом случае все возможно? По ходу вещей, как сказала мне однажды сколь очаровательная, столь и опасная Ариан Давид.)

Группа передовых драматических исследований.

Рабочие заметки.

(Не без огромных трудов найдя приют в одном из уже давно и медленно разрушающихся доходных домов для простонародья, мрачных, тянущихся вдоль Сены до Жуанвиля, словно кошмарная Непобедимая Армада корпусов с высокими, похожими на пораженные проказой, стенами, для себя и постоянно окружавшей его, подчиненной ему до крайнего сомнабулизма, до обугленных век и переполненных дерьмом вен, сумасшедше яростной съемочной группы, как он сам говорил, своих «домашних гиен», Франц Беллони с его живым взглядом и тонкими губами яростного, будто бы наполненного сверкающими лезвиями, звериного рта, один из самых великих режиссеров, ближайший друг и доверенное лицо самого Лукино Висконти, более чем уважаемый, но также еще и вовлеченный на пути благословенного интеллектуального продвижения тех, кто, как и все мы, превращаясь в прославленно-тухлую трупную синеву, способен, однако, внезапно, хотя и ужасающе, восстать и начать все сначала, готовится сейчас к своему последнему великому броску, то есть, к съемкам будущего, призванного стать, как он сам утверждает, «совсем не таким, как все, совсем иным», фильма; подготовке к этим съемкам он посвящает все свои исключительные усилия, в чем ему душой и телом помогает нанятая им на сдельную работу такая же загадочная и дикая, но прекрасная и преданная ему – назовем ее настоящим ее именем – Марина, Марина д’O, хотя прежде она всегда выступала под сценическим псевдонимом.)

(Те, кто способен погружаться взором и умом за кулисы повседневной жизни Парижа, туда, где царит, по словам Бальзака, изнанка современной истории как великий первообраз истории малой, не могут не знать, что тревожная связь Франца Беллони, возникшая на его собственном фатальном пути, пути его фатальности, расцвела над плохо спрятанным трупом юной Мари-Виктуар де ***, первой жены Беллони, убитой, как утверждают, самой Мариной – а, точнее, убийство было ею подстроено – на заре оргиастической – правильнее будет сказать, жреческо-жертвенной, ночи среди песков и прибрежных, черных и красных скал сумеречной, глубинной, океанической и предсуществующей Бретани; все это произошло как раз в том самом необычном, и не только для Парижа, июне 1968 года, когда была выплеснута лишь пена вещей. <…>)

(Известно также, что как раз в тот самый день, день рокового бретонского, на заре, перелома в жизни Беллони, железный занавес разделился сам в себе и начал приподниматься над миром, вначале плотный, а затем все более обманчиво невесомый. В эту предначертанную июньскую ночь 1968 года перемена мировой жизни совпала с переменой имени, взятого на себя его возлюбленной – на самом деле это было ее подлинное имя, одно из самых великих королевских имен Франции, в каком-то смысле покаянное имя – Мариной д’O.)

(Камера отъезжает с крупного плана – со спины, обнявшись, – в тревожном свете летнего утра в Мари-ле-Руа – Франц Беллони и Марина д’О – смотрят на графитового цвета воду и ведут свой трагический диалог. Над ними, в еще свежем утреннем воздухе, парят вороны.

Марина, медленно освобождаясь из лихорадочного объятия держащего ее за плечи Франца — … все это больше не имеет никакого смысла. Вот уже три года мы с Вами топчемся в этой яме с дерьмом, какой стала наша совместная жизнь. Я Вас больше не понимаю, я вообще ничего не понимаю: куда мы идем, куда Вы хотите привести меня, что хотите Вы сделать с нами всеми, со мной, с собой самим? Какова Ваша цель? Наше с Вами двойное самоубийство с какой-то темной теургической подоплекой? <…> Но способна ли я вместе с Вами перейти через последний запрет Черных Врат, все навсегда вместе с собой потеряв? Чего я должна, осуществляя наш общий план, ожидать и требовать от самой себя, вот сейчас, в июне, в Бретани, когда игра уже сыграна? Я-то в любом случае уже подошла к пределу, за которым… в конце концов, дело не в том, что я не смогу больше держать удар, Вы хорошо знаете, что я буду стоять до конца, и даже по ту сторону конца, конца всего. Но иногда так складывается … я даже не знаю, как Вам это яснее сказать, но, после всего, после того, как все вышло так, как вышло, говорить ли, молчать ли, совсем молчать… у меня ощущение, даже внутренняя уверенность в какой-то удушающей бесполезности всего того, что мы будем делать, или наоборот, не будем, всего, на самом деле…

Тем временем, когда они подходят к засыпанному песком пересечению дорог, и Франц, словно охваченный отчаянием, неожиданным движением, озарившим все вокруг странной вспышкой молнии, отделяется от Марины, останавливает ее и рукой поворачивает к себе лицом, справа, на скаку, словно внезапное пламя во тьме, появляются двое конных и, пересекая перекресток рядом с ними так, что копыта лошадей вязнут в песке, исчезают за поворотом дороги, уводящей в высокий мачтовый лес. Франц и Марина застывают с перехваченным дыханием, словно окаменев, но всадники, не дав им придти в себя, вновь появляются из глубины аллеи. Спешившись, к Францу и Марине подходит молодая светловолосая женщина и останавливается возле Франца, держащего Марину, словно желая защитить ее от вторжения тьмы, за руку. Другой всадник, спутник этой молодой светловолосой женщины, остается на расстоянии в глубине аллеи. Даже не различая черт лица, можно увидеть, что у него черная, как смоль, коротко подстриженная борода.

Ариан Давид – … так зовут эту молодую светловолосую женщину, смеющуюся, как это хорошо видно, на последнем дыхании … – да, взаправду удивительно видеть вас, ну, что же, добрый день… Но, Франц, какого дьявола вы здесь делаете, в воскресенье, в восемь утра, на беговых аллеях Мари-ле-Руа, почти под копытами моей лошади… Полагаю, мадам, – она делает легкий поклон Марине, – полагаю, что даже если Вы меня не знаете, я знаю Вас… Вы Марина д’O, не так ли? А я Ариан Давид. Прошлым летом, в Риме, Франц мне много говорил о Вас, о некоторых Ваших проектах… В любом случае простите меня, простите, прошу Вас, за такое несколько катастрофическое появление. Не хочу даже думать о том, что могло бы сейчас с вами произойти, но все позади, счастливым образом. Очень, очень счастливым. Надо ли говорить – у вас есть защита. Больше я к этому не возвращаюсь… невероятно, так или иначе эта встреча невероятна… я уверена, вы и не думали, что гуляете по беговой дорожке… Франц, послушайте, мне обязательно надо сегодня с Вами поговорить. У меня для Вас невероятные новости, особенно по поводу Жана, который только что вернулся в Париж. Говорят, был общий сбор всех наших, который уже давно готовился… А теперь мне надо ехать – быстро прервала она свою речь, причем глаза ее сдержанно, но настойчиво искали встречи с глазами Марины.

Махнув всем рукой, она с загадочной, озарившей все ее лицо, улыбкой, заставляет лошадь сделать полный поворот на месте, затем, вспрыгнув ей на спину, пускается вскачь в сопровождении своего спутника. Вдали, в глубине леса, раздаются два выстрела. Лицо Марины покрывается слезами.

Поднимается ветер, вода меняет цвет. В ней отражается небо, синева начинает серебриться и сверкать во свете дня, изгоняющего всякую тень.

Франц Беллони – …странная, более чем странная встреча… словно во сне, при тяжелом пробуждении, когда уже наступает день, а сон все длится… Ариан Давид, наша юная кармелитка, нарушившая обеты (тяжелый грех, очень тяжелый). А в прошлом году павшая, словно перезревший плод, в руки Деларжей. Но, странная вещь, моя дорогая, так получается, что я вот уже много дней как о ней думаю, не могу не думать; и вот она сама, сопровождаемая ледяным дыханием смерти, бросается мне навстречу; словно свидетельство… да нет, само свидетельство, абсолютное свидетельство… В конце концов, я ведь замышлял для нее самую невыносимую роль, самую галлюцинирующую во всем фильме – роль принцессы де Ламбаль. И здесь ничего не поделаешь: чем больше я думаю, тем яснее вижу – только она, Ариан Давид. Да, Ариан Давид. Все связано, до головокружения. Не помню, говорил я Вам или нет. Если нет, скажу немедленно. В прошлом году, прошлым летом, мы оказались вместе в Риме, сразу же после Вашего непонятного отъезда, и именно юная Ариан Давид свела меня с группой виа Аурелиа. Вновь являются великие знамения… и на этот раз… как мне понимать сейчас Ариан Давид, как ей верить? Но при все том нам надо следовать ходу вещей, слепо следовать.

Марина, в сильном беспокойстве – Кто может сомневаться в том, что мадемуазель Давид очень красива? Вы же видите, и я это признаю. Она ослепительна, и стала такой сразу же, как попала в руки Деларжей… Единственное, чего я не хочу, так это чтобы из-за этого менять сценарий. Все в свое время, разве не так? На самом деле я хотела об этом с Вами говорить вот уже много дней, даже месяцев, но сегодня мы пришли к тому, что все надо решительно довести до конца, любой ценой, чего бы это ни стоило. Я хочу этого, понимаете, я этого хочу. Впрочем, Ваша Ариан Давид прибыла в Рим вовсе не после моего отъезда, как Вы говорите, не знаю, правда, с какой целью, но накануне его, день в день. Удивительно, что Вы этого не помните. Мы даже вместе обедали, вместе с Черриони, во Фьюмичино. Там была и Ариан Давид, ее все окружили… Если по правде, то Вы что, этого не помните? Прекрасные лангусты гриль, которые жарила Леда на костре, разведенном из ветвей винограда, на берегу моря, а море было серого цвета? И пляж, покрытый молочным, до ослепления, туманом, в котором лишь блеск пены создавал некоторую ясность взора…

Франц – Конечно, Вы правы. Да, я был там. Были Черрони, Ариан Давид, пришедшая на обед к ним и к нам, во Фьюмичино, на берег моря. Еще и еще раз, все связано. Марина, дорогая, я отвечу на все ваши бездонные, постыдно-смертные вопрошания, я готов – верю в это – рассеять все ваши недоумения, все страхи… на самом деле, мы стоим у черты перехода. Вы меня еще понимаете? С чего я должен начать? Мы подошли к концу пути, к концу туннеля. Я только умоляю Вас, в последний раз, выслушайте меня, выслушайте меня, как прежде. Понимаете, Марина? Возможно, нет ни одного действительно верующего человека в Европе, который бы сегодня уже не начал понимать, сколь необычайно важная вещь была сказана в Санкт-Петербургских вечерах Жозефом де Местром, предупредившим нас о том, что нужно быть готовыми к величайшему событию внутри божественного порядка, событию, к которому мы начинаем ускоренно двигаться. Достоверные предсказания – добавлял Жозеф де Местр – объявляют о том, то время пришло.

А еще помните ли Вы слова Мелани, ясновидящей из Ла Салетт: «Времена уготованы: бездна отверста». Мелани, чье тело почернело, как уголь, но при этом тайно светится, тайно покоится в имперском соборое Альтамура, в Пуилье, построенном, как это точно известно, самим Фридрихом II Гогенштауфеном… Разве Апокалипсис не начался уже до нас? Наше поколение – не поколение ли Апокалипсиса, не мы ли в этом мире и в некоторых иных, знаем ли мы это или не знаем, суть Особый Корпус Ближнего Боевого Обеспечения Того – или, что еще более возможно, Той – кто должен – или должна – вновь явиться из самых внутренних глубин апокалиптических событий? Не мы ли, четвертованные самими в себе свидетели Конца Мира? Все, как известно, решает последняя битва. А еще известно, что любовь вновь созиждет все.

<...>

В десяти шагах от Франца Беллони, неподвижно стоя на берегу, прикрыв лицо руками, Марина начинает, делая голосом крещендо или наоборот, на грани шепота, медиумически подавленно, глубоко и безпрепятственно проникая в собственные внутренние туннели, произносить:

– И увидел я престолы и сидящих на них, которым дано было судить, и души обезглавленных за свидетельство Иисуса и за слово Божие, которые не поклонились зверю, ни образу его, и не приняли начертания на чело свое и на руку свою. Они ожили и царствовали со Христом тысячу лет; Прочие же из умерших не ожили, доколе не окончится тысяча лет. Это – первое воскресение. Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом: над ними смерть вторая не имеет власти, но они будут священниками Бога и Христа и будут царствовать с Ним тысячу лет. Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их – как песок морской. И вышли на широту земли и окружили стан святых и город возлюбленный. И ниспал огонь с неба от Бога и пожрал их; А Диавол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков. И увидел я великий белый престол и Сидящего на нем, от лица Которого бежало небо и земля, и не нашлось им места. И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих перед Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими. Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим. И смерть и ад повержены в озеро огненное. Это – смерть вторая. И кто не был записал в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное. И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный, как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их; И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое. (Откр., 20).

Франц – Итак, все сказано: се, творю все новое. Новую Вселенную. Вот оно, и ничего более, а именно это столь трагически предстает пред нами.

(В эту минуту Франц вынимает из двух карманов рубашки два напечатанных на машинке листка, которые он читает, ходя вокруг Марины; он останавливается, дважды или трижды читая одно и то же, словно терзаемый едва сдерживаемым восторгом.)

– Согласно наиболее твердым и ясным истолкованиям последователей Генона, например, Гастона Жоржеля, которого я Вам цитировал, «… Тысяча лет началась при остановившем своим Миланским эдиктом в 313 году гонения Константине. Это означало, что Сатана должен быть выпущен из оков ровно через тысячу лет, в начале XIV века. Именно тогда произошло мрачное событие: король Франции восстал против духовной власти той эпохи – папства, Империи, Ордена Храма. Известно, что Рене Генон видел в разрушении Ордена Храма начало всего современного извращения, должного очень скоро завершиться «Великой Пародией» «Духовности Наоборот» или, иными словами, Царства Антихриста. Поскольку за этим немедленно последует Второе Пришествие Христа, а затем начало новой Манвантары, то ясно, что Тысячелетнее Царство не впереди нас, но далеко позади…»

Продолжаю цитировать: «К тому же оказывается, что Цикл Современности идеально вписывается в последование традиционных космических циклов; на самом деле он отождествляется с третьей и последней фазой триады Нынешнего Космического Года протяженностью в 2160 астрономических лет, он же Цикл Кесаря, который должен скоро завершиться». Вот какой вывод делает Гастон Жоржель: «…Христианский Миллениум (310-1320) полностью совпадает с эпохой Тысячелетнего Царства, о которой говорит в Апокалипсисе святой Иоанн; следовательно, Цикл Современности соответствует эпохе, когда Сатана «будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы», что как раз сейчас и происходит. Но понять это можно только если сделать точные заметки по поводу доктрины циклов…»

Черная тень Кали нависла над народами, пространствами и мирами. Расшатанные небеса вот-вот рухнут в догматическую бездну поглощения времен. Какое значение, Марина, дорогая, бедная моя, имеет эта темная скорбь нашей любви, это безсилие бытия и это ежечасное безпощадное четвертование нашего с Вами личного пути к концу? Ибо конец, в этот последний час, и есть мы двое, дорогая, Вы и я, именно мы и никто другой. Именно мы, мы в самих себе, после наступления вечности. Мы есмы конец Мира, и мой последний бросок станет тем, в чем я даже Вам не могу сейчас открыто признаться. Это будет подготовкой к становлению – к постановке – почему бы нет? – стратегических целей и путей самого тайно субверсивного внедрения, самого тайно субверсивного утверждения Переворачивания Времен… И если я захотел, чтобы мы этим утром оказались здесь, в магически удваивающихся аллеях Марли-ле-Руа, то это потому, что, как я считаю, настал час так или иначе ввести Вас в курс того, чем я занимаюсь уже несколько месяцев. Я иду по лезвию бритвы. Мне приходится маневрировать над безднами, приоткрывающими Самый Конец Всего. Под совершенно, возможно, безпомощным, беззащитным прикрытием видимостей, под оперативным прикрытием самих же символов постыдного банкротства мира и истории я стою как одинокий волк, волкодлак великих сумерек конца, сумерек становления необратимости. В молчании и с неожиданным наслаждением самого преступного замысла всех времен я обнаруживаю себя стоящим на шатких – слишком, без сомнения, шатких – лестничных ступенях, сама шаткость каковых превращается и в ловушку, и в уверенность, и в головокружение; так вот на самых шатких лестничных ступенях моего броска, с которого в предутренний час прямо начнется диалектическое переворачивание конца всего – в экстатической мистерии безмолвия на небе, как бы на полчаса: когда оно наступит, сами небесные глубины своим дыханием отворят глубины Апокалипсиса, а безмолвие обернется явлением Орла с Распростертыми Крылами.

Я сказал о конце всего: вот, мы стоим перед ним, но это никому не известно. Нашей единственной задаче является организация его диалектического переворачивания.

<...>

Марина – …видите ли, Франц, я принуждаю себя поверить Вам со всею ясностью: возможно, это единственное, что мне остается. Я прошла свой путь, весь до конца. И я там, где я есть, возможно, сама в это не веря. Но я очень устала, Франц, смертельно устала. Я должна остановиться прямо здесь и уснуть. В росной траве, на теплой земле. Под легкой тенью олеандра. Проспать все утро в Марли-ле-Руа, в кустарниках, в недрах зашифрованного шепота нижних слоев памяти, забытых воспоминаний, мертвых воспоминаний, нищих древних воспоминаний о себе самой в Марли-ле-Руа, самых темных, самых невосполнимых воспоминаний о единоименно поядающей и упокоевающей сени смертной. Порою тихо и тайно проницающей пространство сна. Разве, Франц, мы когда-нибудь думали о том, что столь таинственно дарованный Вами полуденный сон дает такую свободу, невинно и вопреки всякой опасности обнажает атласные озера сновидений и смерти? Я буду спать в Марли-ле-Руа, при полном свете дня, и в Марли-ле-Руа проснусь, возможно, при таком же или еще более ослепительном свете.

Франц – Спите, любимая моя, спите, да, спите, а я буду стеречь Вас. Возможно, это лучшее, что я могу сделать в этом мире. Я нахожу в этом свое первое и последнее оправдание и живую сущность всякой пребывающей во мне надежды, беспрерывно и головокружительно влекущей меня вовне меня самого, в дальние дали давным-давно утраченного, давным-давно забытого. Вот Вы уже входите в тень, любимая, и солнечная черта будет оберегать Вас от пространств горящей травы.

Марина – …я скольжу, но не по пескам. Зеленоватый, но очень слабый, свет, сохранившийся от мощного и ясного солнечного в запретной глубине прохладных низин… Но чем более я теряю слова, тем более обретаю дали, бесконечно уходящие, счастливые и величественные – царские… любовь сильнее смерти; явились великие воды, и с ними ничего невозможно сделать… великие воды, великие воды, Великие Воды, галактические браки Великих Вод и небес, уже отпадающих от собственного царствия… вижу, вижу, вижу их смятение и их солнечные головокружения, белые огненные колеса в яростном кипении пены… в свежести этой пены, в ее ледяном и запретном для слов уме, и мое сердце, сердце моей ранней юности навсегда… и этот бесконечно девственный сон царственных потоков, прекрасных грив коней колесницы Аполлона…

боль, все превозмогающая боль…

Франц – …она спит, и там, где она сейчас, я не могу безнаказанно коснуться ее, ни тем более соединиться с ней… Марина? Вы спите, Вы вправду спите? Марина, дорогая, Вы больше не слышите меня? Да, она низвергнута под роскошное и развернутое небо ее собственной самой древней души. Так далеко и так близко, прямо здесь. В Марли-ле-Руа. Я вместе с ней появился в Марли-ле-Руа именно в тот день, когда было надо. Но времена уже скоро переменятся. Возможно, уже через два или три часа, как только перевалит за полдень. Я буду ждать. Ее глубокий сон наполняет мое бдение медовой рекой.

(Вопреки сияющей ясности дня и безмятежности высокого, словно из чистого хрусталя, очень высокого, совершенно безоблачного, неба, вдали, на востоке, слышны раскаты грома, длящиеся и усиливающиеся в своем медленном внутреннем вращении – очень многозначительно. На самом деле, вот-вот начнется изменение времен.)

(Нита Кольменар, под диктовку Франца Беллони).

<...>

Итак, Танго для Кали. В самом заголовке, как и в титре фильма – черная, но хорошо отработанная изысканность, с виду запятнанная низким оккультизмом, немного нарочито ошеломляющая. Возможно, более, безконечно более, чем просто немного ошеломляющая, особенно когда все идет столь плохо и столь быстро, эта изысканность сразу же, без особых усилий, вызывает в памяти Фрица Ланга с его старой Indische Grab и оказывается тем самым чем-то вышедшим из моды и даже, по правде говоря, попахивающим блефом и уже чем-то пребывающим совсем вне сегодняшних новинок, одобренных и утвержденных, даже вознесенных иными, то есть всеми теми, кто, безспорно, идет в ногу со временем, кто «в курсе». <...> В любом случае именно этот титр, исключительно перегруженный тьмой, избрал, полностью отдавая себе отчет во всем, Франц Беллони для фильма, посвященного интереснейшим оккультным и субверсивным манипуляциям, призванным, согласно предусмотренным и долгосрочным расчетам «тех, кто в масках», в совершенно определенный час, в лето, когда солнце иссякло, открыть путь кровавому и без сомнения решающему уничтожению Французской монархии Капетингов, возвести Марию-Антуанетту и Людовика XVI на эшафот и тем сделать все, чтобы покончить с родником обоженной, если не прямо божественной, крови высшим образом предопределенной расы с ее пронесенным сквозь века обетованием. Целью всей этой мерзости было насильственно заставить мир отречься от горней идеи солнечного, сверхгероического, сияющего чистотой мира превыше мира, от многовекового сновидения чести, славы и духовной, живой и пламенной любви, безчестно принесенной в жертву в момент ее самого таинственного внутреннего становления при полном свете дня.

Заметим, что в Танго для Кали Франц Беллони предполагает крайне объективно и свободно от всех недоговоренностей, духовно открыто и глубоко символически изобразить ужасающее противостояние между тем, кто называл себя графом Калиостро, и графом де Сен-Жерменом, – первым в его безграничной и окончательной преданности активной тьме антитрадиционной и антимонархической субверсии и вторым в его высочайшем и таинственнейшем ангелическом служении видимому и невидимому владычеству Королевского Дома Франции на пути сквозь события, ведущие к его Безвозвратному Концу как центру мира, как Вместилищу Святого Духа, вовлеченного в Безпощадную Спираль безконечного и безымянного, но не лишенного Ясного Лика, восхождения.

На самом деле действо под названием Танго для Кали призвано всего лишь показать в рамках предварительных и допущенных в качестве компромисса обеими основными борющимися в истории сторонами пределах сумму соответствующих первому общепринятому историографическому уровню и могущих быть извлеченными и совершенно безопасно показанными очертаний, представляющихся более или менее приемлемыми и дозволенными в условиях постоянной борьбы этих великих невидимых могуществ, расположенных как бы вне оперативной области самого зрелища, вне круга драматической составляющей фильма, но, тем не менее, контролирующих эту область обрамляющей ее своей удушающей и безпощадной короной активной тьмы. «Поверх всех уровней знания, – писал наш учитель Тома Воган, – существует некая ужасающая, невыразимая тьма. Маги называют ее tenebrae activae».

Особый же оттенок и тайное значение всему предприятию, тайно указывающему на предшествовавший ему роковой выбор, придает следующее: Франц Беллони предполагает сыграть в фильме роль Людовика XVI, а роль Марии-Антуанетты доверить Марине д’O.

Для исполнения ролей Ферзена, принцессы де Ламбаль, Калиостро и графа Сен-Жермена Франц Беллони хотел бы привлечь или профессиональных киноактеров, причем возможно, чуть престарелых, даже уже стоящих у грани еле прикрываемых сохраняющимся талантом упадка сил и тайной слабости уже наполовину сгнившего по самым интимным причинам естества, или же, как он сам говорил, возможно, совершенно неизвестных, «стальной анонимности» лиц, недоступных для какой-либо специальной идентификации и прямым образом извлеченных из трагически безразличной толпы со всей присущей ей гнусной, безчестной, буроугольной неподвижностью. Именно так он стремится проникнуть по ту сторону оболочек вещей; ибо все изначально находится в смертельной ловушке и ничто не может всплыть наружу кроме как под прикрытием мучительных болей своей собственной противоположности; но и все прикрытия, все маски столь же изначально отравлены, всепожирающи, одновременно прозрачны и слепы, сотканы из легких теней, каковые сами суть лишь тени безмолвных продолжений иных, ниспадающих свыше из местопребывания той же тени, теней той же самой, неизменной и далеко не оконченной авантюры: так все начинается и так пребудет до конца; ибо если вообще есть конец, то перед его лицом вся эта темная и прекрасная история застывает как бы в отчаянии, на последнем дыхании, агонизируя, оказываясь погруженной в забвение самой себя и мира как такового, оказываясь уже иной.

Полковник граф Александр де Ферзен долгие годы был и до сих пор, без всякой надежды на возвращение вспять и на освобождение от этого уже тяжкого для него бремени, остается любовником Марины д’O, и говорят, что именно сам Франц Беллони незаметно контролирует и следит за тайным ходом этой опасной, но, по меньшей мере, необходимой связи. Ибо полковник Александр де Ферзен является также представителем высшего и совершенно закрытого Нордического Франкмасонства, Великим Генеральным Уполномоченным Бореальной Ложи Stella Polaris во Франции и в Западной Европе в целом. Что же до роли принцессы де Ламбаль, то Франц Беллони, несомненно, великодушно предоставил ее – в соответствии со своими долгими и, что невозможно отрицать, пророческими и темными, предчувствиями – юной и ослепительной нормандке, причем, бывшей кармелитке, тяжко нарушившей монашеские обеты, по имени Ариан Давид, которая, к несчастью, как раз когда все должно было начаться, жалким образом подсела на героин, попала в наркополицию, проходила лечение в Метайери, близ Женевы, а затем умело чередовала заведомо неудачные попытки самоубийства с протрезвлениями и возвращениями к жизни, впрочем, все более безответственными и небрежными. Не столь уж оригинальными, на самом деле. Но суть дела, его материю Франц Беллони, глядя на все с недосягаемых высот, понимал совсем иначе, то есть как годную для использования.

Тем не менее, истинная ставка запущенной тревожно-опасным Францем Беллони мистагогической провокации со спекулятивно подпиравшей ее постановкой фильма под названием-ловушкой Танго для Кали находится, как уже было сказано, на втором уровне самого этого предприятия, на уровне очень тайной манипуляции, реверберации и вовлеченности в определенный сокрытый ритуал, самый черный из всех, имевших быть в истории, и повторении его в медиумическом присутствии всех его высочайших участников в точном порядке по ходу диалектически актуальной до сих пор так называемой Французской Революции для того, чтобы, возобновив прошедшее, придать ему противоположный, контрреволюционный смысл онтологически перевернутого и сущностно преображенного бытия в его основании, ибо только основания, только принципы определяют реальность, а всякий принцип сам по себе также есть умопостигаемое проявление иного принципа.

Безусловно, в фильме, многозначительно названном Танго для Кали, Калиостро одерживает победу над графом де Сен-Жерменом, Ферзен оказывается вновь низвергнут в ужасающий, задернутый черным, коридор его загадочно всплывшей военной и душевной немощи, а Людовик XVI и Мария-Антуанетта в тишине принимают бремя двойной искупительной жертвы, двойного холокоста, головокружительно вознесшего их, как известно, на немыслимую священную высоту, где в сияющей сверхослепительной славе пребывает Вселюбящая и Возлюбленнейшая Святая Троица.

Тем самым общее представление фактов и фрагментов минувшего, как бы еще раз свершающихся чрез их именование в фильме, будет означать, что все участники этой великой трагедии призваны медиумически с ними отождествиться, так чтобы через некоторое время после окончания съемок с ними самими повторилось то, что легло в основу драматургии картины, включающей в себя, с одной стороны, ужасающее трагическое противостояние Калиостро и графа де Сен-Жермена, и, с другой стороны, брачное, пламенное, изнурительное противостояние Марии-Антуанетты и де Ферзена.

Все должно происходить в некую великую ночь, где-то в сокрытом от взоров и всякого любопытства подземелье. Без сомнения, в подземелье какой-нибудь старинной заброшенной домовой церкви, издавна предназначенного для продолжающихся по сию вору тайнодействий, простирающих свой покров над тенистыми окрестностями. Все должно происходить как во сне.

При этом, помимо ритуального повторения уже свершившегося, Франц Беллони предполагает осуществить некое искупительное действо, как он сам говорит, примирения, любви, великого прощения и прощания в качестве второй, теневой, параллельной и исключительно криминальной постановки, контр-постановки, продолжающейся вплоть до финального свершения ее наиболее неудобосказуемых контрреволюционных очертаний.

Персонажи, обозначающие и обозначаемые в Танго для Кали и превратившиеся, а если более точно, то вновь ставшие своими прообразами, то есть, медиумически перевоплощенные Францем Беллони, все вместе, словно свечи, должны вспыхнуть на одном дыхании, и это принесет во тьму сегодняшнего дня необходимое для Великого Восстановления нарушение равновесия.

Переворачивание ситуации должно заключаться в том, что люди в масках графа де Сен-Жермена должны захватить глаголемого графа Калиостро и начать медленно его душить черной тряпкой, пропитанной серой и смешанным с желчью и пеплом белым уксусом, после этого граф де Сен-Жермен в конце концов сможет, не снимая с себя высоких посвящений, лично, своими руками додушить Калиостро, приподняв его голову и дождавшись момента, когда тот издохнет.

Это и совпадет с моментом высочайшего переворачивания, «диалектического переворачивания всего», о котором говорил Франц Беллони, идя вдоль аллей Марли-ле-Руа в то утро великого белого солнца и грозы на востоке.

Для каких таинственных иных времен предусмотрено противостоящее Пресмыкающемуся Небытию демократической мерзости Королевство по Божественному Праву, для каких времен возжелает в Марии-Антуанетте граф де Ферзен огни возобновления Манвантары, предсказанного Последней Сивиллой, одинокой, длинно- и рыжеволосой д’Aльб ла Лонг?

Тотальное диалектическое переворачивание смысла истории, великая последняя metanoia западной, закатной истории мира, постигаемая и достигаемая Францем Беллони в ходе его теургической постановки – или перестановки – как перемена и возобновление конечной истории Франции включает в себя две последовательных, в одинаковой степени фундаментальных, стадии действия.

– Прежде всего, необходимо, чтобы стихии, опознанные Францем Беллони как воплотившиеся в действующих лицах истории Конца Монархии по Божественному Праву во Франции, оказались медиумически идентичными с участвующими в фильме моделями вплоть до внутренней трансмутации их собственного бытия и их глубинной жизни, вплоть до медиумического нововоплощения в них великих ушедших, о котором им не следует говорить, но которое, тем не менее, произойдет. Используемая Францем Беллони активная доктрина теургических манипуляций имеет свои совершенно определенные источники, которые при нынешних обстоятельствах нельзя разглашать.

– На второй стадии того же процесса, или, можно сказать, той же процедуры, трансмутация представляющих в представленных будет призвано к диалектической перемене самого представления: если представляющие тех, кого они, как предполагается, представляют, становятся самими представляемыми, то даваемое ими представление завершится тем, что ему предписано представить и что окажется достаточным для драматического возобладания Божественной Монархии над Революцией, и, уже по ту сторону поставленной под вопрос драматургии, возвысится на высочайший уровень сама история на марше к ее конечному завершению, изменению всего ее смысла, как раз и предусмотренному в замысле проекта Танго для Кали, почему одноименный фильм и нельзя никоим образом понимать в качестве «фильма как все остальные», но, скорее даже, как фильм обо всем, фильм всего.

Речь идет о переменах модусов бытия протагонистов истории и их видимых и невидимых двойников, самих созидающих и пересозидающих историю в ее становлении, в прямой в нее вовлеченности и во свете фундаментальных обетований.

Сама по себе история всего лишь проявляет и представляет инстанции великого промыслительного начертания, которое невозможно ни постигнуть, ни приблизиться к нему, кроме как чрез изменение состояния Истязаемого Сердца, Живого и Бьющегося Сердца, чья Святая Рана свидетельствует безпрерывно истекаемыми из нее потоками крови о длящейся боли, призванной подземным образом, чрез ужасающую экзистенциальную драматургию, устанавливать и питать, в их тайном становлении, обетования Божественного Милосердия на марше, уготованного для нас в преддверии коридоров самоуничтожения и самой молчаливой, самой безысходно черной смерти <…>

Мария-Антуанетта должна была погибнуть именно потому, что она соединила в себе, в своем собственном имени и судьбе двойную верховную идентичность Империи и Царства, Императорского Дома Австрии и Королевского – Франции. Голова Марии-Антуанетты была усечена вовсе не оттого, что Королевский Дом Франции был разрушен ударами Революции, но, напротив – уничтожение Дома Франции было лишь шагом к ритуальному усекновению главы Марии-Антуанетты.

Ибо диалектика Царства и Империи только лишь воспроизводит, на царском и королевском языке истории, диалектику внутреннего и внешнего бытия, где Царство есть внутреннее, а Империя – внешнее. <…>

Если Мария-Антуанетта несет в себе и проявляет внутреннюю незыблемость Царства, живое, девственное и глубинное непорочное зачатие Запечатанного Источника, внутреннее бытие Царства и его Божественного Чрева, то принцесса де Ламбаль – вслед за Марией-Антуанеттой и в своем звездном обращение вокруг Нее – Имперское удвоение Царства Королевы. В своем глубинном символическом бытии принцесса де Ламбаль вовлечена в истолкование и обращение внутреннего бытия Царства вовне и жертвенного олицетворяет Империю как непорочное созерцание Непорочного Сердца Марии, осуществляющей – в крови и чрез кровь – тайное служение самому Сердцу Иисусову, верховно вершащему прямое, защитное, живое и животворное действие Imperium.

Пора идти, Королева ждет меня, я должна жить и умереть за нее, – написала 15 октября 1791 года в Экс-ла-Шапелль Мария-Тереза де Савуа-Кариньян, принцесса де Ламбаль.

Так, тем, кто стремился расправиться с Марией-Антуанеттой, следовало вначале уничтожить принцессу де Ламбаль. То есть внешнюю оболочку Царства, его внешние, живые и трепетно пульсирующие стены – а это означало вспороть грудь принцессы де Ламбаль так, чтобы из нее истекла кровь, а обезкровленное сердце принцессы крови обнажило бы при свете дня мистагогические глубины Царства и его конец. Посягательству на Деву должно предшествовать обретение – однако в извращенном смысле – головокружительных внешних орбит Водолея. Прежде вскрытия плоти Марии-Антуанетты следовало вначале изорвать в клочья плоть принцессы де Ламбаль, чтобы овладеть кровью Королевы следовало начать с крови принцессы Крови; пролитая кровь есть кровь выпитая, а выпитая кровь есть кровь пролитая.

Остается сказать, что в час выздоровления и конечного освобождения возобновлению непорочного зачатия Царства должно предшествовать прежде всего онтологическое восстановление Империи, а возвращению Марии-Антуанетты – возвращение принцессы де Ламбаль; таковы, следовательно, сокрытые доктринальные основы контрреволюционного действия, предпринятые Францем Беллони под прикрытием операции Танго для Кали.

Прежде вскрытия плоти Марии-Антуанетты следовало вначале изорвать в клочья плоть принцессы де Ламбаль, прежде вскрытия родника крови Королевы следовало начать с распечатывания крови принцессы Крови.

(Из текста старого письма Ниты Кольменар к профессору Вальтеру Канторовичу, найденному и изложенному нам Сильванусом Репробатусом: Прежде вскрытия плоти Марии-Антуанетты следовало вначале изорвать в клочья плоть принцессы де Ламбаль, чтобы овладеть Кровью Королевы, надо было начать с крови принцессы Крови; раскоп, десакрализационный выкидыш грязных отбросов, открывающий путь всему последовавшему. Так было Сожрано Сердце, сердце принцессы Крови как удвоение Сердца Королевы, ее Вечного Сердца).

Мария-Тереза де Савуа-Кариньян, принцесса де Ламбаль: Пора идти, Королева ждет меня, я должна жить и умереть за нее.

(Рабочие заметки М.Б. тем самым завершаются предупреждением об огромной, глубочайшей мистагогической важности, равно как и об исторических и политических действиях, предусмотренных в дальнейшем в связи с «закрытой операцией», начатой Францем Беллони съемками его фильма Танго для Кали, действий, от которых, впрочем, – не следовало ли ожидать этого с первого дня? – Франц Беллони, как она это тотчас поняла, будет все равно вынужден отказаться перед лицом предпринятых против него на месте законных и незаконных мер высшей полицией республиканского режима в Париже, принявшей решение, как потом об этом говорили, под угрозой приглушенного, ледяного и абсолютно анонимного приказа, исходящего с самой вершины параллельных по отношению к этому режиму иерархий, – причем решение было принято быстро, более чем быстро – помешать Францу Беллони в достижении его уже подземно запущенных в ход проектов и «решительно положить конец всей его заявленной, а также иной, политической и духовной деятельности».)

(Так, остается заметить, что, не получив соответствующей тайной защиты, каковой Франц Беллони ни в коем случае не должен был пренебрегать, именно с момента обретения последней истины, собственного противомогущества, ни один подобный заговор, и это тем более так в отношении базового проекта, скрытого под туманным облаком Танго для Кали, фильма, уже запущенного в производство, при переходе уже собственно к действию не может быть доведен до твердого, всецелого и неуязвимого завершения.

Правнук почившего в 1942 году генерала Общества Иисуса Вальтера фон Ледоковски, барон генерал Стефан де Ледоковски, маркиз де Сальер, ныне бригадный генерал Военно-воздушных Сил Франции, безутешный, как было всем известно, вдовец, утраченной им во время слепой борьбы за французский Алжир молодой супруги, приходившейся довольно дальней родственницей де Голлю, и одновременно богатейший наследник разбросанного по разным странам европейского семейства, кроме того, был хорошо известен в самых закрытых кругах оккультной и теургической, крайне строгого подчинения Великой Ложи Врата Мемфиса со штаб-квартирой на улице Филь дю Кальвер [1], под могущественным покровительством которой он и сделал самую сокрытую, но и самую значительную часть своей великолепной политической карьеры и был назначен руководителем верховного ядра некоторых политико-стратегических служб Республики, причем не для того, чтобы «однажды еще раз возобладать над ее теневыми врагами», и не для того, чтобы вновь содействовать заговорщическим путям гипнагогических и иных тайных обществ, всегда верных неупокоенной тени Калиостро и его Неизвестных Мастеров, но лишь для того, чтобы молчаливо и неподвижно, следуя высочайшему мастерству манипуляций тайными действия в соответствии со звездной клятвой Ложи Врата Мемфиса, изнутри боевого расположения на месте наблюдать за всеми попытками этих служб отдалить и отвести в сторону, хотя бы затормозить и замедлить исполнение долгосрочных поступательных концептов на марше к цели, определяемой нами как духовная смерть того, что нерушимо, без сомнения все еще не достигнутой.)

(Одно из апокалиптических знамений времени заключается в следующем. При непосредственном приближении рокового часа на вершинах обоих противостоящих онтологических станов возможно то, что невозможно даже помыслить, но лишь представить во сне, а именно: мужчины и женщины, близкие к святости, и даже сами святые внезапно, сомнабулически, без какой-либо видимой или сокрытой причины, оказываются, мучимые извращениями и самыми невыносимыми мерзостями Могущества Тьмы, на безусловной его службе, в то время как среди высочайших, без имен и лиц, служителей, мужского и женского пола, Принципа Зла в самых интимных его областях, появляются внезапно, мгновенно отрекающиеся от своей прямо преступной ему преданности и в стремлении к искуплению, с любовной и пламенной ясностью последней, действительно последней, безнадежности обращаясь под покровение видимых и невидимых воинов Святой Горы, именуемых некоторыми также и Белой Армией, переходят в нее и сражаются в ее рядах.)

(Сверхконфиденциальное письмо Ниты Кольменар к профессору Канторовичу, отрывок: Что касается генерала де Ледоковски, то он никогда не делал исключений лично для Франца, и никогда с ним не сближаясь, общался с ним исключительно через им самим избранных посредников.)

(Письмо Ниты Кольменар к профессору Канторовичу, отрывок: «Причем, самым удивительным, причину чего еще предстоит понять, стало то, что ему нужно было разыскать его не в Версале, и еще в меньшей степени в Тюильри, местности до сих пор пустынной и до сих пор затворенной для иных могущественных влияний, но именно в Марли-ле-Руа, в соответствии с указаниями – часто очень смутными, Вы это хорошо знаете, которое нам удалось не без больших опасностей получить после исчезновения Сильвануса Репробатуса и драматического растворения его группы.)

(Но вышло так, что в обмен на свое вмешательство или, лучше сказать, необратимое и тотальное присоединение, к Францу Беллони генерал де Ледоковски настаивал исключительно на том, чтобы ему в соответствии с очень долгосрочными и провиденциальными целями предоставили в пользование Ариан Давид, беглую молодую кармелитку, которой в Танго для Кали было обещано представлять принцессу де Ламбаль и которая в любом случае сама должна была завершить свой путь превращением – в медиумически созданном пространстве – в саму принцессу де Ламбаль – стать ей и ей остаться.)

все-таки написала об этом)

(С ритуально до крови содранной на лодыжках кожей и троекратно перевязанными галечным плющом запястьями, Ариан Давид была обнаженной приведена к генералу де Ледоковски и передана в великое ему послушание самой Матерью-Настоятельницей маленькой кармелитской обители в Нормандии, откуда она сбежала за два года до этого. После съемок Танго для Кали ее взаперти держали в Марли-ле-Руа, а затем некоторое время – немногим менее месяца – на скромной, хорошо охраняемой, окруженной великолепным парком вилле вблизи Рамбуйе, откуда потом, когда пришло время, осторожно минуя Париж, перевезли в Нормандию и поместили там за оградой все того же монастыря кармелиток, куда за ней снова прибыл генерал де Ледоковски, который стал ее истинной судьбой и даже более, безконечно более, ее божественным предназначением. К тридцати годам молодая, прекрасная, ослепительная генеральша де Ледоковски, маркиза де Сальер превратилась в сияющее солнце во тьме наших темных времен и, оставшись такой, пришла в наше полное духовное и космологическое повиновение.) («Выгодная женитьба»).

(Первую жену генерала де Ледоковски, маркиза де Сальера, звали Констанс. В достаточно нерегулярном интимном дневнике, который она вела все предшествующие ее кончине ужасающие шесть месяцев и оригинал которого ныне хранится все в том же старинном нормандском монастыре, где пребывала некогда Ариан Давид, можно найти множество записей пророческих сновидений, относящихся, прежде всего, к бездонным глубинам некоторых событий драматического конца второго тысячелетия. Все они при этом далеки от политики. Многие из лиц названы там по именам, однако, безусловно установлено, что Констанс не только не знала их и никогда с ними не говорила, но и абсолютно никоим образом не могла вообще знать об их существовании – слишком долгое время, долгие годы разделяла их жизнь и жизнь Констанс: жизнь и деятельность многих из них приходились на полвека вперед. Во время, когда Констанс, меланхолическая ясновидящая середины столетия рассказывала о них в интимном дневнике, как она называла свои тетради, не только многих из них еще не было в этом мире, но даже многих из их родителей.

Каким-то образом сохранилась замечательная фотография мертвой Констанс, полуобнаженной, в деревянной пляжной кабине, в Дёвилле; без сомнения, фото сделано очень ранним утром. Сверкающая белизна ног слегка оттенена налипшим песком, но смерть уже окружила ее глаза своими темными стигматами, цвета моря – медленного и глубокого, неспокойного в своих глубинах.)

Эпизод за эпизодом фильм Франца Беллони мобилизует, заставляя вглядываться друг в друга, словно в игнатианском созерцании Двух Знамен, видимые и невидимые структуры как республиканской администрации, так и тех, кто до конца ждет своего кровавого часа, святого часа пролитой крови.

Ритуальное удушение Калиостро – а, точнее, его ужасающего медиумического перевоплощения – вновь провозглашает на самом деле – чрез безстыдную мерзость пролитой и стекающей по ступенькам искупительной, но уже давно заброшенной, особого назначения, часовни тоже уже превратившегося в руины замка ***, крови – ибо все сказано, не может не быть связано – все более стирающуюся из памяти славу святой Маргариты-Марии Алакок и зоревое пришествие иной истории, французской и монархической, иной, божественной истории этого мира

скользящей к пылающему очагу, Vexilla Regis Prodeunt.)

(Редакция Ниты Кольменар,

под руководством Франца Беллони

и его сценариста Романа Студенко)

Дополнительная заметка

(Пора идти, Королева ждет меня, я должна жить и умереть за нее, – записала 15 октября 1791 года в Экс-ла-Шапелль, Мария-Тереза де Савуа-Кариньян, принцесса де Ламбаль.

Хотя основное действие фильма Танго для Кали сосредоточено на представлении навеки неискупимых и кровавых событий заранее предусмотренного уничтожения последних царствующих Капетингов, тот факт, что ужасный водоворот этих событий до сих пор тайным образом сопровождает противостояние вовлеченных в игру антагонистических могуществ, свидетельствует о следующем: фильм оказывается посвященным вовсе не только Концу Монархии по Божественному Праву во Франции – через саму демонстрацию и по ту ее сторону фактов, исповедей, аллегорий и притчей, сколь бы мучительными ни были эти последние, касающихся немыслимых мучений Людовика XVI, Марии-Антуанетты и их наследников крови, Танго для Кали предполагает установить прямое, активное и даже так или иначе конспиративное отношение также и к нынешнему положению дел в большой политике Франции, Европы и тем самым выйти на последний уровень Мировой Истории на стадии ее конца, ибо весь фильм и замыслен как акт вовлечения в процесс ее неотвратимого апокалиптического свершения. Таким образом, все в нем строго аутентично – как само Цареубийство, так и его литургическое удвоение: Цареубийство, а затем его отрицание, вызывают в истории непрекращающиеся реверберации, проявлением которых становится субверсивно нелегальная, мирового значения, деятельность двух противостоящих станов. Противостоящих станов, каковые, вопреки их иногда противоположным по сути обличиям, остаются теми же самыми, причем абсолютно теми же самыми, что и тогда.

Следовательно, именно постоянство одной и той же сверхусиленной конфронтационной структуры на протяжении веков и составляет истинное содержание Танго для Кали, должное однажды безжалостно раскрыть сокрытое в рамках прямого и непосредственного действия, стоящего за сущностно и тотально субверсивной постановкой этого фильма, уже определенного как фильм, не такой, как другие, не как фильм сам по себе (даже то, что это вообще фильм, трудно доказать).

Режи Дебре: Только призванные призывают; кто сам не слышит, не будет услышан никем. И еще: Самоотверженность ячейки, находящейся в опасности, возвышает ее способность к жертве и способность к смерти (одного не может быть без другого).

Вопрос, – пишет Режи Дебре, – все более становится таковым: почему наше самое архаическое прошлое все мощнее вторгается в нашу современность?) <…>

Я восстанавливаю то, что принадлежит не мне, – написала в 1941 году епископу Лейрийскому дожившая до нашего времени свидетельница Фатимского чуда Лючия душ Сантуш, в постриге сестра Мария-Лючия Непорочного Сердца, затворница монастыря кармелиток в Коимбре. Однако если я рискну повторить этой за ней, я постыдно и преступно солгу. Ибо я решил все разбить на месте; я прекращаю даже публикацию Документов для Кали. То, что принадлежит не мне, я более восстанавливать не буду. Я сохраню это для себя, я сохраню это для нас. <…>

Все остальное, в том виде, в каком оно есть, представляется мне совершенно невозможным для публикации. При нынешнем положении вещей и еще очень долго.

На самом деле, большинство лиц, участвовавших в этом деле, уже умерло, причем каждый раз при обстоятельствах более чем темных и драматических. Однако все это время, все последующие годы очень многое фундаметально решающее на уровне великой тайной истории, на уровне трансистории двигалось в точности по линиям магнетических сил, предусмотренных и субверсивно запущенных в действие Францем Беллони, вскоре, спустя два года, исчезнувшем безследно.

Следовательно, я останавливаюсь.


[1] Filles du Calvaire – Дочери Мертвой головы (перев.)





Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

1 февраля 18:13, Посетитель сайта:

Блеск! А есть ли реальный прототип у режиссера Беллони? И вообще, когда уже наконец выйдет сама КНИГА в полном объеме?



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2020