6 августа 2020
Книжная справа
Библиотека Правой

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















ПРАВАЯ.RU
27 апреля 2005 г.
версия для печати

Майя КУЧЕРСКАЯ. Современный патерик. Для впавших в уныние. (СПб.; 2004)

Едва брат Даниил поступил в монастырь, как тяжело заболел. Братия же, зная о его неправедной прошлой жизни, молила Бога, чтобы он не умер, а еще пожил вместе с ними и имел время для покаяния. Однако вскоре Даниил перестал подниматься и был уже на пороге смерти. Братия пришла к нему попрощаться. Он долго не откликался, молча лежал с закрытыми глазами. Но внезапно очнулся:

— Что это — Пасха, братие?

— Какая Пасха, Данилушко! На дворе февраль, ты не слышишь, как завывает вьюга?

— Я слышу пение, — отвечал Даниил. — Разве это не вы поете: «Христос воскресе»? И откуда этот свет? — спрашивал он.

Иноки молчали.

В ту же ночь Данила умер. Метель улеглась, а снег по-прежнему крупно, часто падал. Укрыл весь монастырь, все дорожки, все крыши, и только с золотых скользких куполов слезал, полз мягкими комьями.

Из цикла "Чтение в Рождественский пост". № 40


Неумеха

Один батюшка вообще ничего не умел. Не умел отремонтировать храм, и храм у него так и стоял пятый год в лесах. Не умел с умом заняться книготорговлей, выбить точки, запустить книжный бизнес.

Не умел отвоевать себе домика причта или хотя бы помещения под воскресную школу. У него не было нужных связей, щедрых спонсоров, десятков и сотен преданных чад, не было машины, мобильника, компьютера, e-mail’a и даже пейджера. У него не было дара рассуждения, дара чудотворения, дара прозорливости, дара красивого богослужения — служил он тихим голосом, так что если стоять далеко, ничего не было слышно. И чего уж у него совершенно не было, так это дара слова, проповеди он мямлил и повторял все одно и то же, из раза в раз. Его матушку было не слышно и не видно, хотя она все-таки у него была, но вот детей у них тоже не было. Так батюшка и прожил свою жизнь, а потом умер. Его отпевали в хмурый ноябрьский день, и когда люди по обычаю хотели зажечь свечи — свечи у всех загорелись сами, а храм наполнил неземной свет.

Из цикла "Для вкусивших сладость истинной веры"


История любви

Петя Борисов женился рано, на своей однокласснице. С восьмого класса на всех уроках он смотрел на Люду Антонову не отрываясь, учителя даже делали ему замечания, в девятом стал писать ей записки в стихах. Люда не отвечала – Женя Симонов нравился ей больше. Но вскоре Женя стал гулять с другой девочкой, и Люда назло ему начала гулять с Петей. И очень скоро про Женю забыла, потому что Петя, как обнаружилось, оказался очень хороший. Сразу после выпускного Люда с Петей поженились и поступили в институт стали и сплавов.

Жили они дружно и, в общем, свободно, Петя Люду ни к кому особенно не ревновал, а Люде никто, кроме Пети, не был нужен. Так прошли три года, после третьего курса Люда родила Анечку и даже не ушла в академ – сильно помогали бабушки, и та, и другая. И все было хорошо, Петя дочку обожал, нянчил, спал с ней ночами. Но на четвертом курсе с Петей свершился переворот. Он уверовал в Бога и в самом скором времени стал до того ревностным христианином, что Люда только тихо постанывала. Сама она христианкой становиться не собиралась, в церкви от запаха ладана ей делалось нехорошо, попы казались обманщиками. Никакие Петины разговоры ее ни в чем не убеждали, а со временем стали и раздражать. Она разрывается между учебой и ребенком, ждет не дождется, когда Петя вернется домой, а Петя, видишь ли, на всенощной! А в воскресенье, единственный день, когда можно погулять с утра всем вместе, его тоже нет – «кто не посещает литургию, отлучается от Церкви».

Но Людино недовольство, понятно, на Петю никак не действовало, он просто махнул на нее рукой, и если бы не эта церковь, в остальном стал даже лучше прежнего, но Люду это не убеждало. Они закончили институт – Люда, конечно, с горем пополам, Петя с красным дипломом. Но вместо того, чтобы пойти в лабораторию, куда вообще просто так не попадали, а Петю звал его научный руководитель, Петя ни в какую лабораторию не пошел, а поступил в семинарию. Дома он стал бывать совсем редко, а Люда между тем родила второго, уже мальчика. И протест в ней стал потихоньку ослабевать, как-то отвлеклась на материнские заботы, а тут Петя уже отучился и позвал жену и всех своих друзей на рукоположение. Люда пошла. Все рукоположение она проплакала, ее родной Петя был от нее так далеко и совсем там про нее не думал, а кланялся, падал на колени, и его под руки водили два красивых человека, а под конец Петя вышел в белом облачении, весь сияющий и совершенно незнакомый. Людка подошла, как и все, к кресту, который он держал в руке, и поцеловала, как все, сначала крест, а потом руку мужа, и почувствовала, что это больше не муж.

Потом она догадалась – рука показалась ей чужой, потому что исчезло обручальное кольцо на Петином пальце. И Люда весь оставшийся день с Петей вообще не разговаривала. Но он будто этого не замечал. Легко ему было не замечать: дом у них был полон гостей, и всех их надо было накормить и напоить, и всем улыбаться. А на следующий день рано утром Петя ушел, вернулся только поздно вечером и сказал Люде: «Стажировка. Чтобы я научился правильно служить». И Люда стала с ним снова разговаривать, потому что надо же было его накормить, спросить, с майонезом он будет или с постным маслом – Петя постился вовсю. Стажировка продолжалась полтора месяца, а еще через две недели отца Петра распределили в Можайскую область, в деревню Пыпино, восстанавливать разрушенный храм. И Люде ничего не оставалось, как поехать с ним. Детей пока пришлось оставить бабушкам, не везти же их на пустое место.

Пете выдали домик, небольшой, но крепкий, прямо около церкви. Церковь была – страшно посмотреть – внутри вся исчерченная, изгаженная, но Петя сказал: стены есть, и полы каменные – это уже очень много. Мэр Можайска выделил Пете денег, потому что вышло по поводу восстановления церквей распоряжение сверху, как раз возникла такая волна; вскоре волна спала, но Петя успел. И начал заниматься тем, чем никогда не занимался, – нанимать строителей, закупать стройматериалы, объяснять рабочим, как лучше сделать.

А Люда тем временем приводила в порядок их дом, своими руками. Оклеила его новыми обоями, покрасила полы, вымыла окна, друзья, уезжавшие в Швейцарию на ПМЖ, очень помогли с мебелью, даже из дружеских чувств привезли эту мебель на грузовике из далекой Москвы. В дом можно было селить детей, и детей перевезли от бабушек, как раз наступило лето – опять же свежий воздух.

Лето прошло хорошо, отец Петр загорел на своей стройке, как негр, только сильно осунулся, но все время шутил. Как-то быстренько превратился он из подающего надежды студента в делового ухватистого мужичка – может, и отросшая борода сыграла свою роль.

Дочка Анечка нашла себе подружку, шестилетнюю Варю с соседней улицы, обедать ее было не дозваться, а сын Федя оставался еще при маме. Он ей не мешал, играл в уголке, но любил, чтобы она была рядом. И что мама все время всхлипывает, не замечал. Тут наступила осень, пошли дожди. Люде стало совсем грустно, развороченная глина за окном, отец Петр неизвестно где, она с детьми целый день дома. Одна. И никакой перспективы.

А в институте она ведь была первая певица, ходила в хор, и сейчас Петя ей часто повторял – тебе надо учиться на регента. Но Люде просто хотелось домой, в Москву, она устала от этой жизни при Пете и при детях и хотела как-нибудь отдохнуть, только не неделю, и не две, и даже не месяц, а, предположим, год. Им провели наконец телефон, и Люда обзвонила всех знакомых, давала им свой новый номер, а они удивлялись, звали в гости, но как-то неубедительно, спрашивали, не собирается ли она на работу – впрочем, какая уж тут работа. Отец Петр хотел следующего ребенка, но Люда отрезала: «Я не свиноматка». И Петя пока успокоился.

Телефон, хотя все московские его теперь знали, звонил крайне редко, только самые близкие друзья, да и то все больше отцу Петру, а Люда была его секретарем. Так прошел еще год. В церкви начались службы, но Люда по-прежнему туда практически не заходила – как-то не лежала душа, – а все думала, в какую школу отдавать Анечку, в этом же поселке или возить подальше, в частную, как вдруг Петина мама, посетив их однажды, сказала, что ребенку нужно давать нормальное образование, и настояла на том, чтобы Анечку забрать к себе и учить ее в хорошей московской школе с языками и обществом. Люде жалко было отдавать дочь, но все-таки она уступила. Анечка бабушку сильно любила и очень обрадовалась, сразу же начала складывать игрушки, книжки. И дома стало совсем пусто.

Тут телефон наконец зазвонил, и позвали к телефону не отца Петра, а Петю или Люду – одноклассники встречали десятилетие их выпуска, времечко шло. Отец Петр проявил твердость, сказал, чтобы Люда обязательно ехала, посмотрела на людей: «А то в этой глуши совсем ты у меня соскучилась». А Федя один вечер поживет и без мамы. Только Люде уже вообще ничего не хотелось.

Но она все-таки поехала. На вечере одноклассников все оказались такие же, только немного постарше. Там же был и Женя Симонов, он уже второй раз развелся, но все равно был самый приятный на вечере человек, может быть, потому что все время просил Люду спеть. И Люда пела. Она распелась, да и от коньяка голос у нее всегда мягчал, делался просторней. К концу вечера Женя от нее не отходил и даже поехал провожать на станцию. Когда Людина электричка подошла и надо было садиться, Женя, как в плохом кино, сказал ей: «Останься». И сжал локоток. Но Люда, как в кино получше, промолчала, локоток освободила, вошла в вагон и села у окошка. Отец Петр встречал ее на станции, Люда приехала на последней электричке. Стояла тьма, хоть глаз выколи, и страшный холод, рука у Пети была совершенно ледяная.

Дальше почти ничего не известно. Спустя совсем немного после этого Людиного выезда в свет отец Петр, вернувшись поздним вечером домой из Москвы, куда ездил по делам храма, не застал дома ни жены, ни сына. На кухне лежала подробная записка, что ему есть и пить, и больше никаких объяснений. Отец Петр не поел и не попил и, несмотря на поздний час, побежал к соседям. Соседи ответили, что видели, как Люда с маленьким Федей на руках шла на станцию. Тогда отец Петр позвонил Людиной маме. Она отвечала туманно, но в трубке как будто послышался детский плач. Отец Петр закричал на тещу, и та призналась: «Да, Люда у меня, а больше ничего сказать не могу». Но тут к телефону подошла Люда и сказала спокойно: «Петенька, никогда сюда не звони. Жить с тобой я больше не буду».

Так прошло два года. Что делала в это время Люда, неясно, но спустя два года она решила вернуться в деревню Пыпино. Она шла с чемоданом и за ручку с Федей со станции и вдруг увидела золотые купола. Это был тот самый храм, храм отца Петра, только уже отреставрированный. Люда пошла быстрее, и Федя бежал за ней и смеялся, он думал, что мама решила с ним поиграть, побегать. Люда почти вбежала в церковь и тут же увидела своего Петю: он как раз стоял с крестом на амвоне, а народ шел и прикладывался к кресту. Люда смотрела на него и не понимала – это был тот же отец Петр, но в чем-то очень изменившийся. Тут Федя сказал громко-громко, на всю церковь: «Хочу такую же шапочку». И показал на батюшку. И Люда поняла: вот что изменилось, шапочка, раньше отец Петр служил простоволосый, а теперь в шапочке. И она даже вспомнила, как эта шапочка называется – клобук. Пока ее не было, Петя стал монахом.

Из цикла "Рассказы для девиц, мечтающих выйти замуж"


Весельчак

Одного инока сжирала черная тоска. Он уж и так с ней, и эдак — не уходила. И был он в монастыре самым веселым человеком — все шутки шутил, все посмеивался. Только в последний год инок погрустнел и стал тихий, тоска его совершенно оставила, и можно было уже не шутить. Он вдруг начал слабеть, ослабел и умер. Во время его отпевания в храме разлилось благоухание, многим показалось — расцвела сирень. А это отец Василий просто победил дьявола.

Из цикла "Для впавших в уныние"


Сердце христианина

О богобоязненный и послушливый чадушко! Приложи свою мяконькую ручонку к левой груди. Слышишь, как там что-то громко бьется? Это твое сердце! А теперь, детонька, давай проверим, христианин ли ты? Сжимается ли твое маленькое сердечко при виде обездоленных, несчастных, гонимых, попираемых, прокаженных, плачущих, страждущих и тяжко скорбящих? Оделяешь ли ты нищих копеечкой? Отдаешь ли самое дорогое, свои игрушки и любимую одежду несчастным беспризорным детям с вокзалов? Обливаешься ли слезами покаяния, когда восстает на тебя жестокий помысел съесть конфетку, а ты не сопротивляешься ему, гнусному сему и соблазнительному помыслу, и все-таки подходишь к заветному шкафчику, встаешь маленькими своими ножками на табуретку, открываешь дверцу и быстро хватаешь ее, злосчастную сию искусительницу в цветном фантике? Понимаешь ли ты, милое дитятко, что в блестящей обертке таится твоя погибель? Начинает ли твое сердце биться чаще при мысли о том, что целый день погружался ты в бездны житейского и земного, играл, прыгал, кричал, и ни разу не вспомнил о Великом Предивном и Славном Создателе Вселенной? Воздаешь ли ты благодарение за каждую прожитую тобою минуту и соделанный тобою вздох? Проявляешь ли безропотность при претерпевании болезней, кори, гриппа, ветрянки, свинки, авитаминоза? Сознаешь ли, ложась вечером в свою уютную постельку и обнимая за шею любимую, тихо благословляющую тебя перед сном матушку, что этой ночью ты, быть может, умрешь, и мягкая твоя перинка превратится в твою могилу, ибо неисповедимы пути Божий?!

Вопрос и задание после текста: Проверь, все ли еще бьется твое сердце?

Из цикла "Назидательные рассказы для чтения в воскресной школе"





Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

18 мая 09:28, Посетитель сайта:

Для впавших в уныние

спасибо, очень актуально


2 июня 00:51, Посетитель сайта:

Эксплуатация темы ;-)

Прекрасно, очень трогательно.

Но, ... погибель НЕ ВСЕГДА :-) заключается в конфетной обёртке, хотя с точки зрения эстетики всё именно так. Литературная норма - дело понятное.

А заключается она (погибель) в ней только в исключительных случаях - именно тогда, когда относительно этой конфеты имеется заповедь Божия. Но получить её нужно ещё суметь :-) Именно такую заповедь получить, имею в виду. Но об этом в тексте не говорится - ибо в этом случае всякая литературность исчезает. И всякая романтика тоже.

А остаётся только практика -которая НЕ СЛИШКОМ ИНТЕРЕСУЕТ автора, как видится.

Но что тогда его, т.е., её интересует? В (православной) жизни?



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2020