6 августа 2020
Книжная справа
Библиотека Правой

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Павел Крусанов, СПб
26 октября 2005 г.
версия для печати

«Американская дырка». Фрагменты из нового романа

Россия — империя, и она не может быть ничем иным, кроме империи. То есть Россия — такое госу­дарство, которое, помимо поддержания собственной жизнедеятельности, имеет ещё и добавочный смысл существования...

Павел КРУСАНОВ. Американская дыркаДевяти­летней давности атака на Пентагон и нью-йоркские высотки, как теперь нетрудно догадаться, в части идейного обеспечения явилась результатом деятель­ности «Лемминкяйнена». Причём со стороны фир­мы работа оказалась не очень затратной. Просто нужную мысль вложили в нужную голову, как па­трон в патронник, и уж коль скоро незаряженные ружья порой стреляют, то заряженное выстрелит не­пременно. Если без нюансов (Капитан в них, собст­венно, и не вдавался), общим планом, то дело было так. С палестинскими, сирийскими и прочими араб­скими студентами в Москве и СПб велись приятель­ские, ни к чему не обязывающие разговоры о малой эффективности пояса шахида как оружия возмез­дия — то ли дело бравые японские камикадзе... Где взять шахидам боевые самолёты? Не нужно боевые. В небе Америки кишат «боинги», надо только сме­нить пилотов и вывести самолёты на цель. Одновре­менно простая эта мысль была пущена гулять по арабским кафешкам Парижа, Лондона и Берлина — у «Лемминкяйнена» в руках, оказывается, был пу­чок зарубежных связей в авангардной арт-среде (sic!). Так дошло и до бен Ладена или кого там...

И что же? Не прошло и года, как на Америку посы­пались самолёты. Такое атмосферное явление. Воис­тину идеи правят миром.

—Я думал, правда, что они ударят в Пентагон, по Голливуду и каким-нибудь авианосцам, — сказал Капитан. — Но и с высотками недурно получилось. Он метнул в рот глянцевую вишню и вызывающеулыбнулся. — Подозреваю — вы сторонник гуманных идей. А я вот люблю вещи простые и жёсткие. Когда делаешь что-то своё, по-настоящему своё, надо пере­ стать думать о других — гуманитарная и социальная стороны дела должны исчезнуть из твоей жизни, как навоз из хлева.

—В те времена высказывалось мнение, — напом­нил я, — что арабы не могли такого сделать. По­скольку даже египтяне, самые из них продвинутые, прикажи им кто-нибудь, кто вправе им приказы­вать, врезаться на «Миге» в пирамиду Хеопса, про­махнулись бы в ста случаях из ста.

—А вы, оказывается, расист. — Капитан вновь расплылся в коварной улыбке. — На самом деле тот утёнок, который это сочинил, наверняка работал на бен Ладена. Но Буш посовещался с Блэром, который, как истый подданный её величества, ещё помнил, чтоафганцы — единственные в мире воины, способные прицельно стрелять с коня на полном скаку, и фиш­ки встали на место.

Одно из двух: он либо увлёкся эпатажем, то есть просто врал для красного словца, либо уже впрямь, как трансцендентный человечище, как настоящий запределыцик, отделавшийся от пустяковых предрас­судков и ограничений, находился по ту сторону доб­ра и худа. Последнее, скорей всего, вернее. И вправ­ду, чего бы только не добился человек, если б посто­янно не стремился во всём подражать другим. Вот и Капитан... Перестал ступать след в след и мигом в та­кие выси воспарил, что нам, убогим, и не видно. Ведь что ни говори, а вершителя судеб в нём положитель­но никто не замечает. Его вообще как будто нет, он на грани реальности, словно полёт золотой росомахи... Не так ли исчезают просветлённые даосы, чтобы по­том, явившись вновь, под новою личиной, неприхот­ливо, в тени какой-нибудь бамбуковой дубравы вер­теть на пальце Поднебесную?

—Скромно живёте, но великие дела делаете, — заметил я осторожно. — И кого карали набитые риелторами, дивелоперами, мерчандайзерами и букме­керами «боинги»?

—Мир чистогана — буржуазный либерализм. Потому что он уже провонял и изъеден червями. Он похож на змею, пережившую свой яд. Он давно оставил позади свой героический период и теперь погрузился в упоительный комфорт, отказавшисьот прививки опасности, от глотка радикально ино­го бытия.

Честно говоря, я тоже был немного зол на амери­канцев. Зачем они в «Космическом десанте», «Лю­дях в чёрном», «Чужих» и прочем голливудском гуталине катком прошлись по насекомым? Какая-то зоологическая ненависть. А сами что бы в этом деле понимали... Мало того что со своим внешним скелетом инсектам не вымахать до порядочных размеров, так если б и вымахали — что такого? Они ведь не страшные, а красивые. Пусть и наделены не человеческой красотой. Вглядитесь: они взяли се­бе все краски творения, они танцуют в воздухе и освещают ночь, они поют хором и шевелят усами, они меняют тела и чередуют стихии, они делают ж-ж-ж и делают вз-з-зынь, они выживают под тан­ком и гибнут от вздоха, они сидят на шестке и пи­шут на деревьях прописи, они... Да что там — они не чета какому-нибудь Шварценеггеру. Того встре­тишь в тёмном переулке — пожалеешь, что вышел гулять без валидола. Конечно, они нам не товарищи. Конечно, находятся и среди них иуды, но всё же... Есть такое понятие у художника Филонова — сде­ланная вещь. Так вот насекомые, как и змеи, — это сделанные вещи, потому что они прекрасны во всех подробностях, а человек — нет. Его детали, все эти поры, волоски и родинки, ужасны, человек провали­вается в частностях, поэтому рассматривать его про­тивно, что бы ни говорилось — прости, Господи — о его богоподобии. Оттого, наверно, мы всё время и уповаем на какую-то добавочную внутреннюю красоту.

В результате, — продолжал Капитан, — мы ви­дим прискорбное измельчание духовного рельефа — исчезли чистые состояния души, вроде подлинной радости, истинного гнева, одержимой ярости. Вмес­то этого всё залито какой-то окрошкой, мешаниной, суррогатом чувственности, который уже плохо под­даётся делению на фракции.

Надо отдать должное — речь Капитана была вдохновенна. Из его дальнейших рассуждений я запомнил следующее: остальной мир, другой мир, в котором жив ещё дух опасности, по отношению к описанной выше размазне выступает как «непра­вильные пчёлы» по отношению к Винни-Пуху — вместо того чтобы усладить мёдом, он по самое здрасьте (так Капитан и сказал) вонзает бестрепет­ное жало ему в сопатку. Опробовав тактику легали­зации правонарушений на геях, либералы собра­лись уже узаконить преступность как таковую, но тут, как назло, терроризм небывалых масштабов переходит на территорию оплота самого либера­лизма с его гуманистическими бреднями. И тогда, как чистое состояние души, появляется страх. Те­перь уже сложно объяснить цивилизованному гело-вегеству, что если вор хочет красть — пусть крадёт, а если бомбист хочет взрывать — пусть взрывает, ибо и тот и другой имеют право на свободную орга­низацию досуга согласно своим природным склон­ностям.

- Что вы имеете в виду? — Это место показа­лось мне довольно тёмным.

— Простите?

- Ну вот вы говорили про легализацию природ­ных склонностей.

—Видите ли, пока на сцене идёт успешная борьба за утверждение прав всякого бабья, национальных и других меньшинств, инфернальных конфессий и отмотавших срок злодеев, за кулисами разыгрывает­ся куда более значительное действо. Идёт серьёзнаяработа по размыванию границ уже, простите, между существом и личностью. Диснейленды, компьютер­ ные игры, Голливуд совместно и поодиночке успеш­но решают задачу по одомашниванию всего дикого. Добрые грызуны, монстрики, динозаврики охотно ведут с нами задушевные беседы, предлагая обсудить свои животрепещущие проблемы. Так исподволь го­товятся условия к беспечному общению с радикаль­но другим.

—Но это же сказки. Что тут плохого?

Мои возражения Капитана ничуть не смутили. Напротив, он как будто ждал их. Во всяком случае, он с готовностью пустился в рассуждения о том, что сейчас для западного общества ничего радикально другого в иных культурах уже не осталось: мумии жрецов лежат в музеях, утыканные перьями индей­цы стоят привратниками у дверей мотелей, шаманы камлают в концертных залах, а потомственные кол­дуны обещают вам в рекламе вернуть любимых по запаху или по отпечатку пальца излечить от грыжи. И очень жаль, до слёз жаль, что перевелись на свете динозаврики — такие были обаяшки, не то что со-

временные фаллоцентристы, мясоеды и другие сер­бы. Да что там говорить — уже есть признаки взаи­мопонимания с вампирами. Кинопродукты нам на­глядно объясняют, что вампиры ни в чём не винова­ты, им просто хочется горячей кровушки, они так устроены, и наверняка проблему, отбросив эти ужас­ные осиновые колья, можно решить любовно, ко всеобщему удовольствию.

- Вампиров одомашнили, а что ж они так насе­комых опускают? — забывшись, вслух обратился я к собственным мыслям.

- Что?

—Нет, ничего... Но ведь язычники шли даль­ше — они персонифицировали стихии, реки, горы и вообще все ёлки-палки.

—Но при этом они бестрепетно убивали своих лернейских гидр, горгон и минотавров. Даже считали это дело вполне героическим. А смысл современного гуманизма состоит именно в том, чтобы пожалеть за­ точённого Минотавра, накормить его и вывести излабиринта. Что говорить — на свободе Минотавр, ко­нечно, прокормится сам.

- Странный способ борьбы за чистоту гуманис­тической идеи. — Я имел в виду падение нью-йорк­ских башен-близнецов, и Капитан меня понял.

Он согласился, но попросил не забывать о резуль­тате. О настоящем результате. Напуганные янки, взгрев всех подвернувшихся под руку плохих парней, одновременно перешли к мерам повышенной предосторожности. Страна погрузилась в атмосферу по­дозрительности и опережающего опасность страха. Что это значит? Это значит, что цель достигнута — враг деморализован и поставлен на колени. Отказ от обыденного уровня свободы, повседневного ком­форта и, если угодно, привычной беспечности в ка­ком-то смысле соответствует требованию о безого­ворочной капитуляции.

В этом месте Капитан замолчал и задумчивым взглядом посмотрел на притихших лягушек.

— К тому же, — сказал он, — у меня и в мыслях не было защищать гуманистическую идею. Она не принимает и не понимает элементарных вещей, в частности — диалектический характер морали: без зла нет и не может быть никакого добра. Зачем же защищать такую дуру? Чем больше в обществе зла, тем более оно уравновешивается высочайшими проявлениями добра. А гуманизм в своём стремле­нии искоренить зло непременно разрушает добро и таким образом разрушает мораль. — Капитан по­щипал бородку, а я отметил про себя, что похожая мысль и самому мне пришла в голову сегодня по дороге в Псков. — Если без истерик — из всех суще­ствующих идеологий ответственнее других эту диа­лектику осознают фашисты. Они открыто говорят, что сделать нечто лучшее можно только за счёт то­го, что кому-то станет хуже. То есть зло и добро бес­смысленно искоренять, есть смысл их просто пере­распределить.

— Хочу напомнить замечание Делёза о том, что раб и господин местами не меняются. — Новейшую философию у нас на журфаке одно время читал Секацкий. — В этом случае не существует никакой ди­алектики, поскольку есть более фундаментальная вещь — иерархия, аристократизм если не крови, то судьбы. Но почему возникла оговорка об «исте­рике» у человека, расставшегося с предрассудками? Что за церемонии?

— Потому что тевтонцы испортили песню. Ещё Бердяев заметил, что они, конечно, люди интерес­ные, но немного больные — у немцев за их добропо­рядочностью, любовью к дисциплине и стерильной организации жизни скрывается первобытный страх перед хаосом. Неспроста многие гениальные немцы съезжали с петель. Как бы странно ни выглядело моё заявление, но они — просто недостаточно циви­лизованный народ, поэтому фашизм быстро пере­шёл у них от мировоззрения к какому-то чудовищ­ному и кровавому безумию. А что до церемоний, — по-русски не вынимая ложку из стакана, генераль­ный директор глотнул чай, — то этого не люблю.Тактичность и политкорректность — главнейшие источники лжи. Первая неодолимая неправда рождается от боязни обидеть другого. Бог не церемо­нится с человеком и уже хотя бы этим не умножает неправду, а мы церемонимся друг с другом и всё вре­мя врём.

Выходит, курёхинская позитивная шизофрения — это прививка от всеобщего национального безумия, от страха перед хаосом, как прививка опасности — средство от гуманистического маразма. Поддержи­вать с трансцендентным человеком эту интересную, но скользкую тему я всё же не стал, а повернул назад, к истокам:

—Получается классическая схема: заказчик-посредник—исполнитель. Крайним вышел Усама бен Ладен. Посредник — «Лемминкяйнен». А кто заказчик?

—Вам это интересно?

—Очень. — Мне в самом деле было любопытно.

—Один питерский оптовик. Он с американскими дольщиками куриные окорочка не поделил. Ко­роче, кинули его партнёры.

Чего-то в этом роде и следовало ожидать.

—А сейчас над чем работаете, если не секрет?

—Для вас — не секрет. Один киргизский бай на­дулся на Олимпийский комитет. Кому-то не тому они подсуживали. Так мы решили развести их по-взрослому — включить в число олимпийских видов спорта скоростное свежевание барана. Как на курбан-байраме.

<…>

Как оказалось, паролем для меня в этой истории нежданно послужил Фламель — такой в здешней пе­щере был, что ли, «сезам, откройся». Но об этом по­сле. А теперь — краткая хроника дня.

Итак, я был зачислен в «Лемминкяйнен» и вве­дён в курс кое-каких прошедших и грядущих дел.

Потом с Капитаном, белобрысым Артёмом и гвоздобоем Василием я купался в Великой, видя в ней что угодно, но только не собственное отражение. Ар­тём был загорелый, будто его, как пасхальное яйцо, варили в луковой шелухе, а Василий оказался без ме­ры расписан татуировками, так что тело его напоми­нало осквернённый памятник.

Потом мы пили водку, бросая в стаканы ле­дяные кубики арбуза, и смотрели, как ворона на отмели расклёвывает ракушку. Капитан, правда, ворочая в костре утыканные шляпками обрубки бруса, пил мало и больше довольствовался арбу­зом. При этом, следуя методологии Козьмы Прут­кова, он рассуждал о том, что жизнь человеческую можно уподобить магнитофонной ленте, на кото­рую записана песня его судьбы. Жизнь же горько­го пьяницы — это порванная и вновь склеенная лента, так что в песне то и дело возникают пропус­ки (беспамятство), как правило, приходящиеся на припев.

Потом я позвонил Оле и дал ей повод для пустя­ковой ревности, сообщив, что нелёгкая занесла ме­ня в Псков, чтобы перековать орала на свистела, и тут я заночую. «Не увлекайся псковитянками», — сказала лютка. «Даже если увлекусь, — поддал я хмельного жару, — потом всё равно изменю им с тобой».

После я лежал на диване в квартире Артёма и обдумывал всё, что сегодня услышал, а за окном висела круглая луна, изъеденная метафорами уже задолго до Рождества Христова. Постепенно мысль моя уклонилась в сторону, так что я ни с того ни с сего вдруг с дивной ясностью постиг: теперешнее человечество живёт в обстоятельствах абсолютной катастрофы, но в массе своей прилагает усилия не к тому, чтобы это осознать и попытаться ситуацию исправить, а к тому, чтобы улизнуть от реальности, поскольку она воистину ужасна, бедственна, жутка... Похоже, человечество вот-вот столкнётся с чем-то, что противно самой его природе, но что какой-то злою силой ему вменяется в обязанность встретить приветливо и попытаться с этим договориться. Нам предлагают выкурить трубку мира с дьяволом. Но чтобы выстоять и спастись, мало найти себя в ка­кой-нибудь великой традиции, как следовало бы русскому человеку, сколь бы он ни был многогре­шен, находить себя в православии, надо ещё всту­пить на путь личного героизма. То есть, оставаясь в лоне великой традиции, надо быть героем, риско­вать всем, что у тебя есть, даже жизнью, потому что без риска и самоотверженности нет ничего — ни духовного движения, ни вообще пути. Для вся­кого познания необходимы мужество и смирение — эта истина должна стать для человека осмыслен­ным выбором, так как без личной истории — а большинство людей живёт без личной истории, как пыль, как птичка, как ряска в пруду — нет спасения и нет пути. Именно героизма сейчас так не хватает и нашему времени, и нашей великой традиции...

Мысль эту, впрочем, я до конца не додумал, пото­му что в темноте надо мной звенел убийственный ко­мар (у Артёма был только один фумигатор, и он мне не достался) — то приближаясь, то удаляясь, то за­молкая, то вновь теребя струну своего изводящего писка. Казалось, этот мерзавец, этот иуда среди ин-сект, хитрит, коварно играет со мной, берёт на из­мор... Что, и с ним договариваться? Постепенно ко­мар, как некое безусловное зло, принимал в моём во­ображении черты изощрённой индивидуальности, и это было невыносимо — встречи с безликим злом стоят человеку куда меньших нервов.

<…>

— Евграф, не сочти за снобизм, но знаешь ли ты, — мы ещё в августе на берегу Великой как-то не­ заметно под арбуз и водку перешли с Капитаном на «ты», — что в человеке обитают две души — мокрая и сухая? Коптские адепты герметизма прямо в соб­ственном теле, как в тигле, сплавляли их в чудесный магистерий, тем самым обеспечивая себе жизнь веч­ную во плоти.

— Примерно тот же результат давали и даосские практики. — Я сделал серьёзное лицо. — Кроме того, обретая бессмертие, даосские праведники завещали нерадивым ученикам собственную тень, так что лже­мудрецов в Китае от воистину просветлённых отли­чали по раздвоенной тени. — Невозмутимо закурив сигарету, я взял высокую ноту молчания.

Капитан казался удовлетворённым.

— Значит, твой интерес к метафизике мне не по­мстился. Так же как и способность к фантазиям на эту фундаментальную тему.

Признаться, я чувствую себя неловко, когда речь обо мне заходит в моём присутствии. И вовсе не из скромности, поскольку совершенно неважно, прият­ные или не очень говорятся слова, а потому что — кто может знать о тебе что-то такое, что самому тебе было бы невдомёк? Тем более если ты умеешь себя не только оправдывать, но пробовал уже по высшей мере осуждать. То есть неловко делается за того, кто говорит. Поэтому я быстро сменил тему:

— Итак, с чего начнём? Будем учиться у коптских адептов плавить в горсти серебро или по заказу французских колонистов поднимем на Таити надой кокосового молока?

Оказалось, ни то и ни другое. Капитан сказал, что вначале предполагал организовать строительство дамбы от Уэст-Палм-Бич в сторону Большой Бага­мы. Таким образом можно запрудить западную ветвь Гольфстрима и заморозить всё Восточное побережье Союза Американских Штатов. Точнее, не запрудить, а отклонить струю на восток, так что весь этот пар­ной карибский бульон потечёт к нам в Балтику и Ба­ренцево море, к нашей селёдке, корюшке и треске. Мне ничего не оставалось, как поинтересоваться: так мы хотим заморозить Восточное побережье Союза Американских Штатов или задать треске месоамериканский корм?

— Я изобретаю способ разрушения самого мер­кантильного человечника, который должен быть наказан. Мы, кажется, об этом говорили.

Что-то такое я действительно припомнил.

— Надеюсь, наказание пойдёт им впрок. Европа, как известно, закатилась, а нынешняя одержимость Запада глобальными проблемами — не более чем камуфляжная сеть, скрывающая неумение решать проблемы личные и маскирующая холодный, пара­лизующий страх перед необходимостью эти пробле­мы всё-таки решать. А ведь известно, что именно личные проблемы составляют смысл существования человека в мире: опыт любви, риска, верности и пре­ дательства, поиск собственного предназначения... —Рукой Капитан совершил в пространстве неопреде­лённый жест.

Далее он заметил, что для человека нет ничего важнее этих вещей, и даже исторические события по большей части происходят именно тогда, когда не­примиримо перехлёстываются чьи-то личные инте­ресы. А нынешние наследники Фауста, отвернув­шись от личных проблем, сплошь озабочены всеоб­щим потеплением, политической корректностью и ужасом перед человеческим клоном. Они нахо­дят себе Маргарит во Всемирных Тенётах и говорят о сокровенном только на кушетке у психоанали­тика. Это прогрессирующее тихое помешательство как раз и составляет сущность современной запад­ной цивилизации, кичащейся собственной цивили­зованностью. Куда это годится? Никуда. Так что ни­чего не остаётся, как ткнуть их в личные проблемы мордой...

— Ты думаешь, им это поможет? — спросил я больше из вежливости, чем от сомнений.

— По-твоему — они уже законченные хрюшки?

— Нет, я не то имел в виду...

— Ну, если не законченные, то — поможет. Омовение в первичной плазме человеческого бытия, знаешь ли, отрезвляет. Прямое столкновение с опасностью и вовремя отворённая кровь встряхнут их и заставят сбросить наваждение. Не сомнева­юсь — уцелевшие потомки современных янки в даль­нейшем ещё скажут нам спасибо. — Капитан снял с носа очки, покрутил их в руках и снова водрузил на место. — Впрочем, я решил отказаться от плана холодной войны путём отвода от Америки Гольф­стрима. Для наглядного предостережения осталь­ным порок, как унтер-офицерская вдова, долженвысечь себя сам. А как принудить янки самих же на свою беду затеять эту стройку века, мне что-то в голову не входит. А тебе? — Он подкупающе улыб­нулся.

- Я в этом деле полный тормоз, — сознался я, поскольку — а чего скрывать-то? Капитан меня не услышал.

— И потом, — продолжил он задумчиво, — ну заморозим их, а ведь они и на Аляске воду мутят. Нет, плотина не годится. Работать будем по друго­му плану — мы распалим их алчность так, чтобы она сама же их сожрала. Вы говорите, ваш мир ин­дивидуалистичен и построен на интересах личнос­ти? Ну что ж, посмотрим — действительно ли вы такие эгоисты, что готовы умереть за собственную выгоду.

<…>

НОВОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

— Итак, — обыденным тоном сообщил Капи­тан, — мы бросили вызов миропорядку. Более того, мы бросили его сознательно, поскольку мир откло­нился от Божеского замысла, а Господь, как гово­рят отцы церкви, спасает нас, но не без нас. Ведь мы пришли на этот свет, чтобы натворить здесь дел и обнаружить себя — именно в этом и заключается труд спасения души. Конечно, Господь всё управит и Матерь Божия покроет, но безрассудная надежда на такую милость — вовсе не свидетельство веры, напротив — знак духовного обольщения. Бог ждёт от нас дел веры, а не только поста и молитвы. Пока что никто не исключал мужество из числа доброде­телей, и в минуту, когда следует проявить бесстра­шие и решимость, следует действовать, а не искать благословений и знамений. Тем более что искать их глупо, они — везде.

Я посмотрел по сторонам — нет, не в поисках зна­мений, а в безотчётной жажде смысла: присутствую­щие тоже были озадачены. Немудрено — мы собра­лись на совещание, а не на проповедь. Незаурядный Стёпин кадык был возбуждён и, что ли, насторожен; Анфиса с профессиональным вниманием тюкала «пилотом» в зелёный переплёт блокнота и косилась на божницу с образами в красном углу; Василий сцепил на столе руки замком и, уперев в них неподвиж­ный взгляд, крутил большими пальцами незримое колечко; Оля, зачарованно моргая, смотрела на од­ной ей видимый танец капитанских слов. До се­годняшнего дня в течение недели от генерального директора не было звонков, а в псковском офисе трубку брала зеленоглазая Соня. На дворе Рождест­венский пост — не ходил ли он паломником к свя­тым местам?

— Православный христианин по афонским, сохра­нившим преемственность и византийскую чистоту понятиям, — как бы в ответ на мои предположения, понемногу входя в раж, продолжал Капитан, — это свободный, решительный, здравомыслящий, не­устрашимый, стойкий и смиренный ратник Хрис­тов. Причём его смирение — отнюдь не безволие, а великодушное и безропотное принятие всего, что выпадает в жизни на его долю. В Афонской обите­ли обычное дело на вопрос, как дела, услышать: по-лемос — война. Потому что вся жизнь христиани­на — война. С врагами телесными и бесплотными. Поэтому половина православных святых — монахи, а другая половина — воины. Трепет, — уже гремел Капитан, — трепет охватывает при виде загораю­щихся глаз, выпрямляющихся спин и расправляю­щихся плеч ветхих монахов, когда заходит речь о врагах отечества и веры. «Врага — убей», — прос­то сказал мне ангелоподобный афонский старец Иоаким, когда я спросил его о тех, кто оскверняет в человеке образ Божий, кто лицемерие и ложь — орудие дьявола — почитает за добродетель, а день­ги ставит выше спасения. Это даже мощнее запо­веди Филарета Московского: люби врагов своих, бей врагов отечества, ненавидь врагов веры. Боже мой, как много у нас ещё дел для свершения! Как повезло нам с умом, душой и талантом родиться в России!

Капитан замолчал, чтобы сунуть в рот извлечён­ную из кармана брюк карамельку. Я воспользовал­ся антрактом — позвал Капу и попросил её сделать для всех кофе.

— Нет-нет, — встрепенулась Анфиса. — Мне, пожалуйста, стакан воды без газа. — Похоже, она чётко знала грань между пользой и удовольствием и пре­ступать её себе не позволяла.

Да-а... В такой роли, в роли пламенного апосто­ла, видеть Капитана мне ещё не доводилось. Ка­жется, его свите тоже.

—Я хотел уточнить, — подал голос Василий. — Вы, Сергей Анатольевич, сказали про вызов миро­порядку...

—Да, — перекатывая за щекой карамельку, пере­бил его Капитан. — Мы бросаем ему вызов еже­дневно и по многу раз — ведь именно из этого сла­гается поэма будней. Но сейчас речь не о героизме утренней стопки и не о подвиге проезда в автобусе зайцем. Мы бросили такой вызов, что в дело всту­пили силы, превосходящие разум человека. Причём

не только на нашей стороне. Это, вероятно, доста­вит нам ряд неудобств, возможно даже, необрати­мого свойства.

—Что вы имеете в виду? — Я тоже хотел об этом спросить, но Оля меня опередила.

—Смерть, — непринуждённо ответил дирек­тор — и трудно было не заметить цвет этого слова.Оно было пепельно-белёсым.

—Чью смерть? — Анфиса даже перестала тюкать ручкой по блокноту.

—Не знаю. Просто смерть. — Капитан с хрустом разгрыз конфету. — Но эти неудобства не должны нас путать, поскольку без них всё равно не обойтись.В мире существует закон жертвы. Он прост и суров: чем больше жертва, тем больше воздаяние. Так не­ ужели мы для собственного спасения не пожертву­ем своим мнимым покоем и благополучием? Неуже­ли испугаемся поношения, зная, что истина не боит­ся ни критики, ни даже клеветы, а боится обличения только ложь — опора нечистого? Неужели Царствие Небесное и благодарность потомков променяем на жирные гранты, презентации, лукавую славу и всё то, что считает благополучием цивилизация «Мак­дональдса»? Неужели первородство продадим за че­чевичную похлёбку?

Несмотря на кажущуюся беспричинность (впро­чем, так и положено пророку позитивной шизофре­нии), представление было эффектным. Я даже решил подарить — тоже без всякой причины — Капитану одну сработанную мною штуку — безделицу для ук­рашения зияющих пустот: прозрачный зеленоватый шар на ореховой подставке, внутри которого не­движно плыл солидный двухдюймовый плавунец, разведя в широком гребке задние ноги-вёсла. По со­вести, причина если и не для дарения, то хотя бы для прощания с этой чудесной вещицей всё же была: в последнее время она представлялась мне навязчи­вой метафорой куска/фрагмента ожерелья прожитой Олиной жизни.

Молчание длилось, наверное, полминуты, преж­де чем Стёпа Разин, как школьник, съевший с това­рищами перед уроком весь мел, поинтересовался:

—А что мы такого сделали?

—Мы объявили войну Америке, — сказал ди­ректор «Лемминкяйнена». — И я рассчитываю, что мы эту войну выиграем. Афон молится за нас.

—С нашими-то технологиями? — усомнился Василий.

—Они будут воевать с призраком и падут жерт­вой собственной алчности. — Капитан был невозму­тим и рассудителен. — Разве можно выиграть сраже­ние с призраком? И потом, дух западной техничес­кой изощрённости вызывает серьёзные сомнения, стоит только задуматься о его истоках.

— Очень интересно. — Я приготовился услышать нечто занимательное и не ошибся.

— Запад после крушения Рима чёрт знает до какой поры не знал бани, — сообщил Капитан. — Не умея решить проблему радикально, он понаторел в разных гигиенических уловках: копоушки, носоковырки, спиночёски и прочая чепуха. Там изо­брели даже индивидуальную нательную блохоловку. Постепенно страсть к подобному обслуживанию те­ла вошла в привычку, в общий план жизни, так что, очистив себя и став беленьким, западный человек взялся своё тело продлевать. Ноги продолжил авто­мобилем, слух и глотку — телефоном, зрение — кар­тинкой на экране. Общение с глазу на глаз заменил чатом, юношеские грёзы — порно-сайтами. Словом, вполне закономерно, что в конце концов он создал пространство, которого нет, наполненное тем, чего не существует. Создал невещественный мир, подоб­ный призраку и призраками населённый. Ну вот один из них цивилизацию «Макдональдса» и сокру­шит. Нас, слава Богу, от этого пути спасли каменка и веник. — Капитан порылся в кармане, достал ещё одну карамельку и протянул её Оле. — Ну а теперь перейдём к деталям.

<…>

РИМ В СНЕГУ

— Можно и по пунктам, — согласился он.

Первый пункт как бы уже упоминался, он был та­кой: Россия — империя, и она не может быть ничем иным, кроме империи. То есть Россия — такое госу­дарство, которое, помимо поддержания собственной жизнедеятельности, имеет ещё и добавочный смысл существования. Без этого добавочного смысла Рос­сии нет и быть не может, поскольку иначе она пре­вращается в обычное служебное государство, идея которого уже исчерпала себя, а его реальные вопло­щения — стоит взглянуть на бедную Европу — вы­рождаются, рассыпаясь и обнажая гниль, на наших глазах. Этот добавочный смысл может состоять в стремлении к имперской экспансии, к собиранию земли, в символическом, но достижимом плане обо­значенном как исторически неизбежный захват Царырада и Босфора с Дарданеллами, либо в стрем­лении построить общественную жизнь на Христовых заповедях — не суть важно. Важно, чтобы этот доба­вочный смысл был.

— Это раз. — Капитан загнул на раскрытой руке мизинец.

— Неплохо. — Империя всегда была для меня эстетическим идеалом.

Далее Капитан изложил следующий пункт: Рос­сия — великое государство, и она не может быть ничем другим, кроме великого государства. Что это значит? Это значит, что быть гражданами России, а не гражданами иной страны, пусть даже сытыми и свободными на все четыре стороны, есть для нас высшая ценность, и непреложной истиной при этом является Россия сияющая славой и могучая, а не убо­гая и жалкая. Причём величие её видится нам не только в силе, перед которой трепещет весь мир, но и в самой передовой науке, самом совершен­ном образовании, самом блистательном и чумовом искусстве, поскольку великая Россия — это не толь­ко мышцы, но центр цивилизации, источник вдохно­вения и воплощённая любовь Богородицы. Что из этого следует? Что каждый из нас сделал свой выбор и предпочтёт жить пусть лично в чём-то хуже, но именно в такой России, чем лично в чём-то лучше, но в России униженной и жалкой, а тем более — не в России. И никто из нас никогда не вскинет лапки перед врагом России, какие бы блага тот ни сулил.

—Это два. — Капитан загнул безымянный палец.

—Масик, я хочу эту плазменную панель! — Мне даже незачем было к себе прислушиваться — и так было ясно, что слова Капитана действуют лучшевсех Олесиных пилюль. Я уже готов был выскочить из гипса.

Тем временем Капитан лечил меня дальше:

— Несмотря на то что в империи звание гражда­нина империи стоит выше национальности и веро­исповедания, Россия — русское православное государство, и она не может быть ничем иным, кроме Я не знал, как ответить, поскольку всё ещё был крепко нездоров. Тогда Капитан объяснил. Он ска­зал, что образцы для подражания, как и вообще вся система наших ценностей, укоренены в истории и культуре русской нации и в православной вере, а ста­ло быть, и положение их в России особое, как и по­ложение русского языка, на котором мы умеем де­лать всё, включая чудеса, как Орфей на своей глотке. Таким образом, следование интересам русских и укрепление православной веры — а это суть одно — есть отдельная забота России, более важная по срав­нению с соблюдением интересов других российских народов и религий, хотя, разумеется, для империи важны и они. Что касается не российских, иноверче­ских и инославных наций, то они не могут претендо­вать на наше исключительное внимание — интересы их должны учитываться лишь в ситуации конкретно­го международного торга. Это не означает дискрими­нацию инородцев и иноверцев — Лефорт, Трезини и Росси могли бы в этом поручиться, — но это значит, скажем, что Россия может и должна учреждать в ка­честве государственных именно русские националь­ные и православные праздники, а не иные. Те же, ко­го это задевает, могут просто их не праздновать.

— Это три. — Капитан загнул средний палец.

Голова под бинтами свирепо чесалась — кажет­ся» именно так рубцуются раны. Что-то всё это мне напоминало. Историю Ильи Муромца и калик перехожих?

— Россия — общинное государство, — продолжал вещать Капитан, — рой, покрытый единой волей, а не шайка амбарных мышей, гребущих под себя и готовых разбежаться при первом шухере, и иным она быть не может. Это значит, что каждому из нас есть дело до всех остальных и судьба соотечествен­ников нам не безразлична. Понятно, что не всякий единоплеменник для тебя как брат, но пусть будет как дальний родственник, помочь которому — сти­хийный, безотчётный долг. Именно поэтому в беде,в лихие времена мы способны личные интересы приносить в жертву общим. — Капитан загнул ука­зательный палец. — Это четыре.

Остался последний, большой палец — кожа с его тыльной стороны, вся в сеточке морщин, казалась немного суховатой, а бледный полудиск у основания аккуратно подстриженного ногтя напоминал восход холодного светила. Я подумал: интересно, сохрани­лись ли где-нибудь отпечатки пальцев Курёхина? Если сохранились, можно было бы сличить. Однако по внутреннему расслабленному молчанию, сопро­водившему эту умозрительную идею, я понял, что для меня нынешнего результат подобной экспертизы совершенно неинтересен, поскольку мне давно и глу­боко плевать на тайное родословие его личности, на чём я не раз себя уже ловил.

— И наконец, — большой палец Капитана вздрог­нул, — Россия — свободное государство, и иным быть уже не может.

Мне показалось, что это положение нуждается в обосновании. Впрочем, Капитан тут же его предо­ставил. Он сказал, что у нас есть права и свободы, которые мы никогда не согласимся отдать, ибо то­гда это будем уже не мы. Речь не о законах или сию­минутной практике власти, подчас просто не осозна­ющей собственную миссию, — наша свобода вполне может с ними не совпадать. Нам не слишком важно, будут ли губернаторы и другие высшие чиновники выборными или их назначат, но мы не позволим се­бе и не простим им отказа от принципа сугубой лич­ной ответственности и забвения истины, что служат они не господину и должности, но самому служению. В этом месте Капитан ткнул указательным пальцем руки, которой не считал доблести национальной идеи, в потолок, после чего продолжил речь. Он ска­зал, что нам плевать также на то, кто владеет СМИ, но мы не желаем слышать оскорбления России ни от её врагов, ни от людей, просто не понимающих, что правда, сказанная без любви, это и есть нена­висть, и мы не желаем смотреть на лоснящихся эст­радных идиотов, отсутствие мозгов сделавших для себя источником заработка. Мы вольны забить кле­ветникам в глотку их же дерьмо, потому что это наше право — с улыбкой и непреклонностью пол­ной мерой отплачивать за обиду. И, разумеется, мы никогда не откажемся от права свободно колесить по своей стране, которой тесно в ее одиннадцати часовых поясах, и мы не откажемся от личной инициа­тивы и частного предпринимательства, которое тоже есть наше неотъемлемое право, а не управленческое решение правительства. И наконец, мы вольны лю­бить и ненавидеть — любить и ненавидеть так, что­бы в горах сходили лавины, а воздух становился зо­лотым от сгущённого в нём электричества.

— Это пять. — Капитан покачал в пространстве до конца сложенным кулаком. — Чтя эти ценности, мы построили блистательную империю ежового ти­па — грозную и неодолимую снаружи, но при этом нежную, радушную и пьяняще свободную внутри.

Мне было хорошо и радостно, как будто в этот миг кто-то молился за меня, вымаливая мне покой. Молился, и молитва доходила... Я испытывал безад­ресную благодарность, и мне ужасно хотелось жить.

<…>





Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2020