6 августа 2020
Книжная справа
Библиотека Правой

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Жан Парвулеско
5 октября 2006 г.
версия для печати

Заметки о де Голле II (из романа «Португальская служанка») Уход от дел

Правая.ru продолжает публикацию отрывков из готовящегося Евразийским центром искусств «Патрия» и издательством «Бронзовый век» романа Жана Парвулеско «Португальская служанка»

(Но как тогда можно еще сомневаться в том, что единственной угрозой, вызвавшей начало процесса отхода де Голля от дел, должны были стать трагические разоблачения, несущие опасность переворачивания и перемены, возможно, необратимой, всего благовидного облика голлизма и чрез него всей национальной планетарной политики Франции?) <…>

Следует в связи со всем этим признать, что де Голля предали – тотально предали – причем, самые важные люди из его окружения. Предали просто своей глупостью, врожденным кретинизмом и ленью. А точнее – что еще более драматично – предали просто так.

Ибо без постоянного, ожесточенного и так или иначе ответственного предательства просто так задуманная и чаемая де Голлем франко-германская Европа не была бы поставлена под удар и не было бы ни мая 1968, ни, прежде всего, 27 апреля 1969 <…>

В то время как мы [речь идет о сторонниках консервативно-революционного пути – перев.] могли стать его последним шансом, а, следовательно, и последним шансом агонизирующего, приговоренного к смерти и постыдно принявшего этот приговор мира, ответственные лица из политического аппарата де Голля буквально сражались за то, чтобы помешать нам в этом, хотя в то же время это и для них самих предоставляло возможность тайными путями перейти открывшуюся бездну.

Таким образом, говоря о глупости, чрезвычайной политической безграмотности и преступном для действующих политических чиновников претенциозном старческом маразме, нельзя ни в коем случае забывать и об измене, просто измене, а, как следствие, о высшей измене, сознательной, невозмутимой, озаренной и пламенной измене стратегических агентов влияния, внедренных в голлистский аппарат и действующих в пользу тотального политического и духовного врага, врага преонтологического, все еще и всегда неименуемого, врага, действительно ответственного за превентивно внушенное де Голлю отсутствие интереса к нам и нашему делу.

В 1967 году мы выпустили в свет совсем не похожую на все остальные на эту тему книгу «Шарль де Голль» Доминика де Ру, о которой можно говорить как о первом оперативном прорыве в направлении де Голля, так или иначе нейтрализованном лимфатическим окружением тайно окутавшим Президента Республики и состоявшим из участников заговора, желавших его сбросить и, в конце концов, сумевших в предусмотренный час это сделать. <…>

Доминик де Ру писал: «Между тем сегодня, когда, возможно, та великая духовная авантюра, каковой можно назвать историю голлизма, приближается к завершению, к своему концу, если не обрыву, сам де Голль медленно, хочет он того или нет, от достигнутой им полноты своей чисто французской судьбы движется к тому, чтобы стать, и все более открыто, пробным камнем, первым раскатом грома нового видения и сознания собственной судьбы, обета и клятвы уже не просто французского, но все в большей степени европейского значения, и, в конце концов, обрести и воплотить в себе абсолютный концепт совершаемого чрез него самого возобновления мирового бытия в его целом». «Ибо сегодня де Голль, – делал вывод в ноябре 1967 года Доминик де Ру, – уже и все более превращается в то, что будет после голлизма. Эта работа или не будет иметь конца, или обратится в ничто. Но всякое ее продолжение секретно, непредвиденно, авантюрно и подобно движению над пропастью»).

Эту книгу Доминик де Ру написал за четыре огненных дня, с 15 по 19 октября 1967 года, у себя в Ла Букадери, в низовьях Шаранта. <…>

Если даже де Голль делал вид, что стремится к Европейской Конфедерации как конечной цели его великого континентального начертания, то это только потому, что хотел свершения своих планов только в ему, а не еще кому-то известные сроки, и, с другой стороны, потому что Европейская Конфедерация была для него внешней структурой, скрывающей его конечную, высшую политико-стратегическую цель – Европейскую Федерацию, Imperium Renovatum его великой германской мечты, в которой Франции вновь была уготована участь Frankreich’a. Точно так же первоначальный боевой голлистский концепт «Французского Алжира» был прикрытием запуска проекта ускоренной всеобщей деколонизации, неизбежного геополитического противовеса его же секретных планетарных начертаний. Вновь larvatus prodeo, перманентная фатальная контрстратегия, в какой-то степени объективная, как ответ всякой великофранцузской политике, проистекающей из ведущего свою историю по меньшей мере с XV века внутреннего препятствия Франции изнутри самой Франции, осуществляемого кукловодами Анти-Франции на службе Могуществ Ада <…>

Если, так или иначе, де Голль по видимости мог выйти из игры или, с более внешней точки зрения, «удалиться от дел» и в то же время сохранить, по крайней мере, словно на краю бездны, собственную жизнь, то это только потому, что он оказался способен водрузить и, побудив к действию, использовать в качестве ходатаев, с другой стороны, очень запоздалых, некое сокрытое, имеющее центр в Лондоне могущество, с которым он сумел при посредничестве, подчеркнем это, Дени Сора договориться и спастись, то все это было сделать уже только с тем, чтобы, в чем он был уверен, запустить на месте, уже теперь на уровне духовном, встречную операцию, самую драматическую во всей его полной испытаний, тревог и тайн жизни, видимым – именно только видимым – покровом каковой было его двойственное теургическое посещение Сантьяго де Компостела и еще одного места, где-то в Ирландии).

(Так, определенно: слово чести держать следует лишь перед ровней. Слово, возможно, данное де Голлем при определенных обстоятельствах Могуществам Ада или их порученцам, быть может, и более или менее замаскированным, не могло в конечном счете не означать вхождения в их игру, но только для того, чтобы, став, по видимости, их дважды невиновным соучастником и как бы слепой мишенью, со всей их игрой в конце концов покончить.

По поводу чести и слова чести: с Могуществами Ада именно честь обязывает так поступать – предавать их всегда, предавать данное им слово и любое обещание участвовать в их делах жизни и смерти. Вот почему де Голль действовал именно так, и это позволяло ему в последний раз повернуть все в свою пользу, использовать, благодаря своему отходу от дел, данную ему передышку для того, чтобы утверждать в Испании и Ирландии с целями, уже далекими от его непосредственных политических интересов, новые направления отныне полностью планетарной игры, хотя тогда еще все же и французской, игры с более высоким уровнем тайных ставок вплоть до уровня духовной битвы, чей ход уже прямо касался исторических начертаний самого Божественного Промысла.

Однако, с другой стороны, ему все же пришлось заплатить за свой контрудар и способность поставить и заставить действовать на месте все то, что он должен был поставить и так или иначе это трансцендентально обозначить своим двойным испано-ирландским путешествием, ибо Могущества Ада ответили ему еще более мучительным и черным образом: несмотря на то, что за уход от дел он получил отсрочку от смерти на четыре года, она настигла его ровно за три года до предусмотренной для нее даты.

По причинам, тянущимся с плохо понятным именно оккультным влияниям, ни в коем случае не сводимым к обстоятельствам времени, прежним ошибкам, злоупотреблениям и растратам, имевшим место в годы его второго прихода к власти [в 1959 г. – перев.], о которых я вообще не должен судить, но тяжесть которых, пущенная против него в ход и использованная Могуществами Ада, как раз и создала ему некую тайную слабость, работу Шарля де Голля, каковую как таинственно предопределенную свыше до самого последнего момента было невозможно искалечить, все же искалечили, я бы сказал, ампутировали тогда, когда она уже увенчивалась ее последним выводом, ее коронационным завершением.

Так или иначе, работа его завершилась усекновением главы, то есть, всего, и оно, оплаченное по полной цене, произошло тогда, когда им удалось достичь с ним договоренности об уходе от дел, казавшимся отстранением от всего, отказом от всего, самоотказом. Годы высшей судьбы и битвы, на которых он рассчитывал установить все окончательно, должны были быть на самом деле вознесены в непроницаемую ночную тьму высот: краеугольный камень всей его исполненной живой верности Божественному Промыслу карьеры в этом переходном мире был обретен, и то, что де Голль в головокружительном конце исторического цикла с подлежащим сомнению бытием его завершения, так и не воспользоваться всем этим, действительно может означать начало Самого Конца).

Некоторые из наших знают, какова в этом мире в целом предшествующая декапитации негативная необратимость и черная под нею подпись и что из себя представляет внедренное извне оперативное проклятие, наложенное на последние судьбы Франции самой смертью, в любом случае преждевременной, Шарля де Голля, иными словами, его физической нейтрализацией. Эта смерть, как мы суммируем, замысленная в мире невидимом и оттуда осуществленная, была на самом деле вызвана медиумическим разрывом внутри самого невидимого мира естественных путей непосредственно возвращающейся жизни <…>

Но куда же я мог засунуть рабочие заметки о смысле моего сновидения от 14 июля 1976 года? Никак не могу найти. Это было фундаментальное и абсолютно визионерское сновидение – сновидение того, что можно назвать сокрытым лицом де Голля. И вот, оно пропало. Упало. Все это выводит меня из себя, поистине раздувая обычную грязную тошноту раннего утра.

(В связи с этим всегда, и вот сейчас тоже, задаю себе вопрос: не состоят ли сами наши вещи в заговоре против нас? Распространяется ли на них, на все эти вещи, населяющие ближнее, граничащее с внутренним, пространство нашей жизни, презумпция невиновности?

Почему некоторые вещи, как будто их и не было, ночным образом уходят в тень собственного отсутствия и безвозвратно покидают зону нашего внимания? Что и, более того, кто стоит за всем этим непристойным передвижением, за этой роковой утечкой вещей, не исчезающих ли до того и для того, чтобы затянуть нас на зыбучие пески самого постыдного процесса утраты, скольжения в водовороты промежуточной пустоты, а, быть может, и дальше, на самоуничтожающе-регрессивные пути к неразличимости, к предначальным сумеркам всего постыдного, уже теперь внутри самих нас, а оно, это постыдное, соединено с пустотой внутри пустоты, с пропастью вот этой самой неразличимости всех вещей вообще <…>

Можно ли даже предположить такое? Рабочая запись моего сновидения от 14 июля 1976 года, сновидения того, что я называю сокрытым лицом де Голля всю ночь лежала здесь, передо мной, на столе. Так что же это?

Как она пропала, в какой момент и куда? А главное, почему? <…>

А между тем весь мой ночной труд над записями о тайном пути Шарля де Голля чрез историю внезапно, в последнюю минуту, в последней инстанции, чрез простое исчезновение записей и тем самым отказ в окончательной подписи под всем остальным, был подвергнут усекновению главы – на заре, с первыми лучами солнца, входящего в красное, – и это несмотря на то, что сами записи были сделаны красными чернилами, а, быть может, как раз и потому.

(Ибо все благовидное и, прежде всего, неблаговидное, что можно решающим, полярным образом познать о становлении Шарля де Голля и тем самым о голлизме нынешнем и грядущем, о голлизме после конца голлизма из моего труда, как бы в геральдически сконцентрированном виде было явлено мне в медиумическом и ясновидческом сне два года назад, в ночь с 13 на 14 июля 1976 года, когда я получил герметический ключ познания и подземного трансцендентального действия, связанного со всем этим).

Вот почему указания Сильвануса Репробатуса, касающиеся мистерии исторического и трансисторического наследия голлизма, были тайно даны мне не как прямые откровения, но, скорее, как прояснения вещей, уже известных мне не впрямую и не въяве, но зашифрованно, сущностно и иррационально из этого образа, теперь уже в качестве ничем не искаженной истины, глубинно субверсивной и всегда крайне опасной до тех пор, пока существует голлизм, а, точнее, все то, что тайно стоит за ним, поддерживая сам голлизм как призыв к тотальной войне.)

ЯстребДействие во сне происходило на заре, в Кольмаре, среди затерянных в трагически замерзающей осенней грязи перелесках, а затем где-то возле Парижа, в Лувесьене, без сомнения; а последняя часть была каким-то долгим ослепительно пролетающим скольжением по садам усадьбы Виктория, в Эскуриале; в страшную грозу, среди тысяч кустарников запоздало цветущих роз, сияющих глубинно-алым, но таких внезапно свежих, касающихся краев вот-вот готового оборваться сновидения-сновидения, во свете уже иного неба.

Откуда-то снизу я слышу первые такты увертюры к Дону Жуану – нет ничего более траурного, более погребального, чем великая музыка Моцарта в лучистые, ясные часы раннего утра.

Тем временем воздух обретает сгущенность белого стекла, подозрительную прозрачность карамели.

Белизну Антарктики, сквозь которую – крик птицы Текели-ли, Текели-ли.


Перевел с французского В.Карпец.

Публикуется с исключительного разрешения Международного Евразийского Движения и Евразийского Союза Молодежи.





Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2020