19 октября 2019
Книжная справа
Эссе

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Илья Бражников
13 сентября 2004 г.
версия для печати

ИЕРАРХИЯ ИДЕАЛЬНОГО БЫТИЯ (Религиозно-символическое пространство «Капитанской дочки»)

Переступить порог значит выйти из себя, покинуть свой дом и оказаться в ином месте. Это начало судьбы. Бессмертие не есть то, чего у героя сначала нет, и лишь потом «появляется». Бессмертие есть. Это значит: оно установлено предвечно. Это бессмертие и есть родной дом человека, его истинное место, его вечное и неизменное бытие...

1. БЫТИЕ И ИНОЕ ТЕКСТА

Художественный мир истинного произведения абсолютно реален. Этот мир (как и любой другой) творится словом. Слово есть то, что творит и связывает все сотворенное между собой. И слово есть воистину единственное, что связывает. Связывая различные пространственно-временные миры, слово ведет их к единому ‑ туда, где различия между ними становятся несущественными. Там, у истока, становятся видимыми "эйдосы", благодаря которым, когда мы произносим слово «отец», мы «имеем в виду» отца, а когда произносим слово «любимая», «имеем в виду» любимую и никого больше.

Сейчас, по счастью, не приходится доказывать уже, что предмет художественного мира не равен предмету «реального» мира, а герой не равен живому человеку и что художественный мир не служит «копией действительности». Современная точка зрения более благоразумна: «Художественный предмет имеет непрямое отношение к вещам запредельной ему действительности. Он феномен «своего» мира, того, в который он помещен созерцательною силою художника. Вещный мир литературы коррелят реального, но не двойник его». Такой взгляд замечателен, но он различает только два мира: «Художественный» и «действительный». В действительности же оба этих мира действительны, как действительны еще тысячи миров. Но в каком бы мирах ни находился одновременно или в разное время предмет, он сохраняет свое единство благодаря имени-слову. Имя указывает ему его единственное место. И только таким образом предмет есть. И только то, где он есть, можно назвать «действительностью».

Однако эта подлинная действительность — бытие ‑ будет видеться нам иной или вовсе не видеться до тех пор, пока мы не перестанем принимать всерьез «действительность» художественного текста или «действительность» нашей повседневности. В действительности, как уже было сказано, эти миры существуют, но они существуют именно как копии действительности. Иными словами, они есть лишь постольку, поскольку они есть. Текст Пушкина есть. Это значит, что он выступает из своего бытия и является иным. Но это значит также, что он отсылает к тому, иным чего он является. То есть к себе, к своему бытию [i]. Это бытие, конечно, не где-то вне самого текста и не «спрятано» в нем. Но пока мы довольствуемся только «действительностью» текста и «действительностью» нашей повседневности, бытие в известном смысле прячется, то есть скрыто, утаено от нашего взгляда. Едва же нечто перестает прятаться, мы видим его. Этот вид и есть eidoV. Если инобытие текста безобразно (поскольку текст как иное своего бытия представляется бесконечным множеством, не сводимым ни к какому единству ‑ «множественность точек зрения»), то бытие текста, напротив, имеет ясный и единственный вид, образ. Поэтому образ инобытия является устойчивым и видимым гораздо яснее, чем какой-то отдельный предмет или какой-либо другой образ. Только об образе инобытия мы можем сказать, что он действительно есть, об остальном же — можно говорить лишь предположительно.

Но образ инобытия в «Капитанской дочке» ‑ это практически весь текст [ii]. Структуру этого образа задают композиция и сюжет.

2. ОТЕЦ И СЛУЖБА В ЕДИНСТВЕ СУДЬБЫ

Запечатление образа инобытия возможно при одном условии: неукоснительное соблюдение иерархии действующих лиц, предметов и событий. Соблюдение иерархии — основной закон построения текста у Пушкина.

Самым веским словом о пушкинской прозе общепризнанно служит суждение Льва Толстого [iii] : «Область поэзии, как жизнь; но все предметы поэзии предвечно распределены по известной иерархии и смешение низших с высшими, или принятие низшего за высший есть один из главных камней преткновения. У великих поэтов, у Пушкина, эта гармоническая правильность распределения предметов доведена до совершенства» [iv]. Толстому же принадлежит определение пушкинской прозы как «голой». Что это значит? Это значит, что сознание гения способно воспринимать и воспроизводить «эйдосы» с предельно достижимой точностью, являть в герое, событии, предмете чистый архетип. Пушкин видит реальность насквозь и потому легко отбрасывает все лишнее. В других текстах архетип нужно предварительно «очистить», раздеть, чтобы увидеть. У Пушкина архетипы даются уже раздетыми, чистыми, но их солютная явленность, открытость и чистота очевидна лишь чистому взгляду; требуется чистое созерцание, которое растворяется в прозрачности архетипа. Сквозь прозрачность архетипа просвечивает образ инобытия в тексте. Умение правильно расположить предметы и лица в тексте, которым Пушкин обладал в полной мере, происходит от способности видеть эти предметы и лица на их истинных местах: в их вечной предустановленности. Вот что Толстой подразумевал под «известной иерархией». В чем же суть этого предвечного распределения и каким образом иерархия не позволяет вершиться «смешению низших с высшими» и «принятию низшего за высший»?

-‑ Был бы гвардии он завтра ж капитан.

Того не надобно; пусть в армии послужит.

-- Изрядно сказано! пускай его потужит...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Да кто его отец?

Таким эпиграфом открывается I глава. Еще не одно поколение читателей Пушкина поразит точность его слова: данный эпиграф представляет из себя структуру всей главы. «Капитанская дочка» начинается с ответа на первый поставленный вопрос: «Отец мой Андрей Петрович Гринев...» Первое слово текста — Отец.

Такого начала требует иерархия. Слово «отец» выделено в тексте тремя способами: 1) через эпиграф, 2) через инверсию («отец мой», а не «мой отец» -‑ первое место в иерархии принадлежит отцу, а не сыну, 3) через использование синонима (в дальнейшем уже не «отец», а «батюшка» — выделение домашнего, семейного и церковного смысла. Батюшка таким образом действует в социальном плане текста, а отец остается за текстом и в начале. Отец ‑ причина и начало мира, батюшка -‑ действующее лицо этого мира. Всего в первой главе слова «отец» и «батюшка» встречаются 19 раз (2 + 17 соответственно), чем подчеркивается их ключевое значение.

Почему столь важна фигура отца? Каким он предстает в первой главе?

Прежде всего это строгий хозяин, господин, который распоряжается всем и вся, перед которым все ответственны, в руках которого судьбы тех, кто в доме. И в первую очередь судьба сына в руках отца. Все повороты в сюжете первой главы происходят по его воле. За трезвое поведение жалуется в дядьки Савельич; нанимается француз Бопре, а затем изгоняется за распущенность; рука отца направляет сына в Оренбург вместо положенного Петербурга. Психологические характеристики несколько смягчают и заземляют, очеловечивают этот образ, но структурно и функционально он является грозным повелителем, и выше его воли в этом сотворенном и упорядоченном мире только воля Государыни и воля случая. Структурно и функционально отец представляет собой силу, которая карает и наказывает, направляет и наставляет. Эпиграф ко всему произведению раскрывается в первой главе как наставление отца: «Береги платье снову, а честь смолоду».

Охранительным ритуалом, практикой бережения чести (как бы технологией) является служба . Следующими после слов «отец мой» и его имени идут: «...в молодости своей служил ». Эта «молодость» немедленно соотносится с основным эпиграфом: в молодости служить и означает смолоду беречь, служба выступает главным событием жизни наряду с рождением, женитьбой и смертью. Слово «служба» встречается в первой главе 17 раз (с учетом производных — служить, служивый, слуга) и является таким образом как бы второй ипостасью истины. Служба связывает и отца, и сына с Государыней — истинной госпожой этого мира. После своего наставления отец надолго становится невидимым, Петруша получает долгожданную, но весьма относительную свободу. Отец выполняет свое назначение, слово «батюшка», столь частое вначале, исчезает и всплывает только в самом конце первой главы, причем звучит уже в адрес Петра Андреевича, когда тот навязывает Савельичу свою волю. А понятие службы проходит лейтмотивом через всю главу, раскрываясь в самых разнообразных качествах:

1) служба Государыне (Государю) как предназначение и главное событие жизни,

2) верная служба Савельича -‑ заслуженное место,

3) уклонение от службы Бопре -‑ наказание,

4) служба -‑ свобода и удовольствие (представление Петруши),

5) служба -‑ главное испытание («пусть в армии послужит»),

6) служба -‑ «тяжкое несчастие» (Петруша),

7) служба -‑ послушание и несвобода («слушайся начальников»)

8) служба -‑ запрет и основной закон поведения (нельзя отказываться от службы и в то же время нельзя выслуживаться),

9) служба -‑ игра (встреча с Зуриным).

Следующий принципиальный вопрос нашего исследования: кто (что) управляет сюжетом в первой главе? Сюжет понимается мной как общий для всех путь, связывающий всех ритуал, определенное единство судьбы. Поэтому поставленный вопрос касается всех участников этого события, вне зависимости от их пространственно-временного положения, имени и места, занимаемого ими в бытии.

Итак, кто или что управляет порядком этого мира? Лишь на первый взгляд кажется, что это отец. Сын повинуется отцу, но отец повинуется высшей воле Государыни, а та, в свою очередь, повинуется воле автора. Но над волей автора стоят долг и служба, а над ними — еще чья-то высшая воля. Лестница уходит вверх и являет иерархию. Однако, откуда-то еще берется случай, то и дело вмешивающийся в ход. Читаем в первой главе: «... судьба нас разлучила, и вот по какому случаю» и дальше: «...судьба моя переменилась» (а почему? потому, что отец случайно нашел календарь.) Петр Гринев в решительную минуту не отказывается от выплаты долга, проявляет волю, но происходит это благодаря случайному проигрышу. Если же рассмотреть отдельно мотив игры, то выяснится, что игра занимает Пушкина, его героев и его современников в силу особой роли случая в ней. Кто же властен над случаем?

3. ИЕРАРХИЯ И СТИХИЯ

«Сюжет» «Капитанской дочки» -‑ это судьба Гринева: его ритуальный путь домой, к себе самому, к своему истинному месту. В этом пути его незримо сопровождают автор и читатели, и от того, будет ли с героем все благополучно, зависит также, вернутся они домой или нет.

Как в таком случае следует понимать буран и следующий за ним сон? Проявлением чьей воли служит блуждание Гринева по степи?

Мы ясно видим волю отца, выраженную в послании. Также ясно мы видим волю сына, раз за разом приводящую его в тупик. Петр Гринев все время хочет «вырваться на волю», освободиться от опеки Савельича и отца, но в результате все проявления этой «воли» приводят ко греху («грех попутал», говорит Савельич). Наказание отца за змея из географической карты, проигрыш на биллиарде, буран — прямые следствия «воли». В последнем случае ямщик и Савельич предупреждают об опасности, но Гринев настаивает на своем и едва не гибнет.

Однако буран ведь разыгрывается не по воле отца. Отец задает четкое направление, ясную цель, но он не властен над случаем. Буран — проявление случая, игра стихии. Стихия, случай бросают вызов человеку, а игра ставит под сомнение серьезность назначения и цели.

О значении игры и стихии у Пушкина написано достаточно (в особенности теми, кому доводилось исследовать стихотворение «Бесы», повесть «Метель» и поэму «Медный всадник»). Не утруждая читателей повторением общих мест, отмечу лишь самое главное: 1) игра и стихия есть всегда проявление иных сил, 2) игра и стихия противоположны порядку и потому всегда приносят разрушение и гибель (недаром Зурин произносит над проигравшим маркером «несколько сильных выражений в виде надгробного слова»), 3) игра и стихия, в силу названных свойств, отмечены (тайно или явно) демоническим началом («Бесы», «Пиковая дама»). Следует добавить также, что игра и стихия непосредственно связаны с ситуацией ответа, а значит, и с вершимой в этой ситуации судьбой. Судьба не есть нечто изначально решенное, данное. Напротив: судьба есть ответственное задание. Прохождение пути — выполнение задания, ответ судьбе. Поведение в игре, как и захваченность любой другой стихией, — самая важная часть задания судьбы. Именно здесь наиболее вероятна ошибка. Захватывая, стихия лишает героя привычных чувственных ориентиров: «все было мрак и вихорь» (ср. стихотворение «Бесы»: Вьюга мне слипает очи // Все дороги занесло...). Небо сливается с землею: «В одно мгновение темное небо смешалось со снежным морем. Все исчезло». И вот в такой ситуации, когда миром временно завладевает хаос, когда небо и земля внешне неразличимы, требуется умение различить небо и землю внутренне, то есть найти в себе опору порядка. Нахождение этой внутренней опоры порядка позволяет выиграть спор и спастись; потеря оборачивается проигрышем и конечной гибелью. Столкновение, сражение, спор, борьба, игра в тексте всегда лишь видимое отражение невидимого спора, который разворачивается в идеальном (архетипическом) измерении текста [v]. Ставкой в этом невидимом споре-игре служит душа героя. Победа или поражение? спасение или гибель? -‑ таков основной вопрос «сюжета» судьбы.

Слепого Гринева ведет отнюдь не слепая воля. Не подозревая о ее существовании, герой Пушкина пребывает в иллюзии своевольничанья: трижды в начале второй главы и в первой он пытается совершить свободный поступок и трижды оступается. С каждым разом плата возрастает. В конце концов он оказывается перед выбором: либо осознать себя (а это значит отказаться от самовольства — ср. «самовластье» ‑ и исполниться истинной волей), либо погибнуть. Как и подобает настоящему (т. е. сказочному) герою, он с первого шага не отказывается от долгов. Возможно, за это, пока он слеп, судьба милостива к нему: один из игроков, спорящих за его душу, ходит опасностью — ответным ходом другого становится спасение. Однако «опасность» и «спасение» здесь даны в одном: опасная стихия таит в себе спасение, которое было бы невозможно, не будь опасности; но спасение, будучи стихийным (случайным, несамостоятельным) временно и таит новую опасность [vi].

Спасение Гринева осуществляется с помощью вожатого. Преодолев зависимость от стихии посредством посланника самой стихии, Гринев попадает в куда более опасную зависимость от этого посланника. И такую зависимость можно победить лишь обретя себя: истинную свободу. Чудесное спасение извне оборачивается опасностью изнутри. Отныне Гринев уже не может вернуться домой. Воля отца, направлявшая его, перестала быть единственной. В спор о его судьбе с момента встречи с вожатым включилась иная воля. Эта воля требует одного: осознания себя.

Предполагаемый этой ситуацией выбор предельно архетипичен: решить здесь означает разграничить бытие и небытие. «Быть или не быть» значит в пределе выбрать между двумя архетипическими моделями — «культурным героем» и его злым двойником, «трикстером» [vii]. «Как герой «Илиады» не мог противостоять воле Бога, скажем, Посейдона, не опираясь на мощь другого божества, скажем, Афины, так и мы не сможем ограничить действие архетипа, не противопоставляя ему архетипа-антагониста в борьбе с неопределенным исходом» [viii].

И та, и другая модели имеют бесконечное количество разновидностей, но в основе лежит всегда один и тот же выбор. Быть — значит помнить свое имя, соответствовать единственному месту; не быть — значит забыть имя и отказаться от места, устремившись к иному и захватывая иное. Но роковая ошибка избравшего небытие заключается в том, что никто и никогда на земле не захватит себе места больше, чем занимает его тело в пространстве. Это значит: никто и никогда не сможет избавиться от себя истинного, никто и никогда не сойдет с этого-вот места, так как место это определено в предвечной иерархии. Только с этого единственного места возможен ответ, и ответ здесь неминуем. Но если выбравший быть отвечает за свое единственное место, то его антагонист ответит сполна и за пребывание в ином, то есть за то, за что никто и никогда не в состоянии ответить. Пребывание в ином есть несмываемая вина. За пребывание в ином наказывают на месте без вопроса. Того, кого не было здесь, не о чем спрашивать. Только любовью и особой милостью высшего Суда отсутствовавший может быть прощен.

Гринев не сможет вернуться домой, если с ним не произойдет превращения. На пути к его дому встал вожатый. Гринев не вернется домой, пока не найдет точку опоры — в споре с вожатым.

Гринев любим высшими силами. В дороге он видит вещий сон. Будучи спасаем, он предупреждается об опасности спасения.

Символика этого сна прозрачна. Возвращение домой (не вовремя и не к месту) = ослушание и невыполнение долга = вина и наказание = преждевременная смерть. Подмена отца = невозможность истинного возвращения = измена долгу = нарушение иерархии = бунт = смерть. Аналогия чернобородый мужик — Пугачев ясна сама собой.

Пугачев в романе «Капитанская дочка» — символическая фигура. Его появление сразу приоткрывает бытийный план текста. Он возникает в разгар стихии и как бы из самой этой стихии. Стихийное происхождение его подтверждается затем умением вести себя и других в буране. Пугачев — проводник стихии. Относительно Гринева (посланника порядка) он посланник мира иного. Тот иной мир дважды раскрывается Гриневу: символически (как увеличение черной точки в бесконечно белом пространстве, где небо и земля смешались в одно) и аллегорически (чернобородый мужик с топором во сне).

Уже и этого было бы достаточно, чтобы установить подлинную природу Пугачева. Его появление в общих чертах соотносимо с появлением Мефистофеля у Гете. Если же принять во внимание точь-в-точь повторяющуюся ситуацию в «Бесах» (даже ложная догадка «волк» — встречается в том и в другом тексте), то все окончательно встанет на свои места.

Как только предметы и лица устанавливаются на своих местах, мы имеем возможность созерцать иерархию. Подведем первые итоги:

1) Художественный мир «Капитанской дочки» представляет собой иерархию в идеальном (архетипическом) своем измерении. внутри этого мира царит порядок;

2) этот порядок основан на идеальном соответствии каждого предмета (лица) своему месту. Иерархия проявляет себя через истинное назначение (путь к своему месту, судьба), строгую установленность (единственность) места в бытии; иерархия предполагает подчиненность низшего высшему (закон), выраженную в службе ; и низшие, и высшие подчинены единому долгу, выраженному, в частности, в правилах чести;

3) помимо порядка иерархии , мы находим в этом мире некую силу перемещения, которая стремится нарушить (перевернуть) установленное: сместить предметы и лица со своих мест к иному — переиначить и переименовать, отрицая таким образом предвечное распределение;

4) эта сила проявляет себя в стихийном, случайном, игре и несет в себе гибель. Гибель является прямым следствием предавания себя иному и вытекающей отсюда неспособности отвечать за свое единственное место в бытии (безответственность).

4. ИЕРАРХИЯ И КОМПОЗИЦИЯ

Теперь время перейти к главному. Главным в плане запечатления образа инобытия в рассматриваемом тексте является композиция. Даже невооруженным взглядом видно, что композиция «Капитанской дочки» симметрична. Симметрия здесь образуется параллельно (если созерцать линейно) или перпендикулярно (если созерцать иерархию ) расположенными ситуациями ответа. Всего таких ситуаций в «Капитанской дочке» -- 25 (!). Из них 5 даны неявно или не реализованы. Приведу основные:

1‑4. Разговоры Гринева и Пугачева ‑ разговоры Маши и Екатерины. (Эти пары не только симметричны друг другу, но и симметричны каждая внутри себя.)

5-6. Стакан вина и заячий тулупчик Гринева -‑ ответный дар Пугачева.

7-8. Казнь защитников крепости — казнь Пугачева.

9-10. Арест Гринева за дуэль — арест за связь с Пугачевым. (Прощение — помилование).

11-12. Допрос башкирца с обрубленным языком — допрос Гринева и его молчание.

13-14. Предложение Гринева Маше во время ранения — предложение после освобождения Маши.

15-16. Спасение Гринева в буран — освобождение Маши. (И то, и другое предполагают встречу с Пугачевым и поездку с ним.)

Этот неполный перечень дает, на мой взгляд, достаточно полное представление о композиционной симметрии пушкинского текста.

В чем смысл этой симметрии? Cимметрия в данном случае обеспечивает «гармоническую правильность распределения предметов», на которую указывал Лев Толстой [ix]. Композиционная симметрия «Капитанской дочки» позволяет высветиться той самой искомой всеми предвечной иерархии . Сама истинная иерархия невидима. Она служит как бы осью симметрии, относительно которой располагаются два порядка, два мира: один — отражающий предвечную иерархию, стремящийся максимально приблизиться к ней как к Образцу; другой — стремящийся, напротив, уничтожить, разрушить ее, но при этом, едва лишь переходит от разрушения к установлению, неизбежно начинает копировать и восстанавливает иерархию на свой лад, — в перевернутом виде.

Эти два мира, два порядка достигают отчетливой противопоставленности в ключевых сценах свиданий-разговоров (главы VIII, XI и XIV). К их разбору теперь самое время и обратиться.

5. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

VIII глава «Капитанской дочки» есть, вне всякого сомнения, центр и главный поворот «сюжета», т.е. судьбы Гринева. Как всегда нельзя обойти вниманием эпиграф. Заглавие «Незваный гость» и следующая за ним пословица: «Незваный гость хуже татарина», на первый взгляд, не содержат ничего глубокомысленного. Пословица кажется употребленной «кстати» и объясняется известной «любовью Пушкина к народному языку»; контекст употребления в таком случае окажется простонародным, бытовым (что также вполне объяснимо). Все это было бы верно, если бы определение незваный гость относилось к Гриневу, который на вражеском пиру, действительно, чувствует себя «не в своей тарелке». Но дело в том, что Гринев зван на пир самим Пугачевым. И, потом, если вдуматься, чем он хуже татарина? Оказывается, определение незваный гость относится к Пугачеву и содержит его косвенную авторскую оценку.

Пугачев русский, и тем, что он не зван в чужой дом, что он самозванец и, следовательно, нарушитель установленного в доме порядка, определяется его сущность: он хуже татарина, хуже иноземного завоевателя, хуже «рядовых» татар, из которых наполовину состоит его войско. Пугачев вторгся в чужой дом не как гость, а как мнимый хозяин, и перевернул тем самым истинный порядок вещей. Дом здесь, конечно, имеет символическое значение: во сне Гринева чернобородый мужик занимает место отца в его доме. В некотором роде, вся Россия — это дом, где Пугачев претендует на роль главы («пьяница потрясает государством»). Сон сбывается: Пугачев временно замещает Гриневу отца. «Голова моя в твоей власти», — говорит Гринев.

Здесь уместно было бы сделать небольшое отступление о голове. Голове-головушке посвящен специально внушительный по смыслу и по объему эпиграф к предшествующей, VII главе. В этом эпиграфе, взятом из народной песни, поется о службе головы и о смерти как награде-наказании за службу. Эпиграф к VII главе обслуживает не только сцену казни, не только эпизод с головой Юлая, перекинутой через частокол, но также очевидна его связь с песней, которую поют казаки в разбираемой VIII главе, и с казнью самого Пугачева. Такое пристальное внимание к предмету у Пушкина не может быть случайным. Голова, как явствует из приведенных примеров, находится в прямой связи с ситуацией ответа. Головой отвечают, головой распоряжаются, головой расплачиваются. Что такое в конце концов голова?

Голова есть прежде всего главное имущество человека. На голове расположено лицо — то, что делает человека неповторимым и вместе с тем причастным к общему человечества [x]. Имя дается лицу и голове, а не рукам или ногам. Имя определяет место в иерархии. Голова в антропоцентрической перспективе означает верх, отсюда — главенствование, руководство (верховодство). В теоцентрической перспективе голова и главное в ней -‑ ум (nouV ) -- от Анаксагора, неоплатоников до Отцов церкви непосредственно соотносится с Божественным Умом, выступает условием и возможностью иерархического восхождения.

В свете вышесказанного нетрудно вообразить, что значит «потерять голову», лишаться, а также самовольно лишать головы, как это делает Пугачев, присваивающий чужое имя (что равносильно замене собственной головы) и венчающий присвоенную чужую голову (заметим, кстати: голову мертвеца) царским венцом. Все это было бы, возможно, уместно на празднике, в рамках стихии карнавала, но амбивалентная стихия карнавала, выходя из себя и прорываясь к иной, не карнавальной отнюдь действительности, теряет всю свою хваленую «амбивалентность» и превращается в нечеловеческую оргию, в демонический кошмар, каким в полной мере является бунт — «бессмысленный и беспощадный».

Жизнь и смерть, верх и низ в иерархизированном упорядоченном пушкинском мире разведены на противоположные стороны. Жизнь или смерть? спасение или гибель? порядок или хаос? иерархия или бунт? истина или обман? долг или измена? -‑ так ставятся главные вопросы в «Капитанской дочке» и решаются героями (или за героев) совершенно однозначно, раз и навсегда. Как говорится, у каждого есть своя голова на плечах. И каждый отвечает за себя головой. Или отвечает — и тогда он спасен, или — уходит от ответа и гибнет, поплатившись головой за свою безответственность. Или — или. «Капитанская дочка» есть прежде всего роман об ответственности.

Судьба Гринева теперь явственно видится как путь к ответственности и конечному освобождению. Решающий шаг на этом пути он делает именно в VIII главе. Здесь происходит превращение. Это превращение формально выражено в тексте впервые появляющейся «интроспекцией» [xi] : с VIII главы Гринев начинает сознавать себя. То есть происходит «открытие сознания», герой обнаруживает в себе скрытое доселе внутреннее пространство, «голову на плечах».

Гринев, единственный из всех, начинает думать: «Я не мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств: детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от петли, и пьяница, шатавшийся по постоялым дворам, осаждал крепости и потрясал государством!» Порядок нарушен, происходящее поражает странностью; ум, несущий в себе идею порядка, смущается абсурдом. Первый шаг осознания сделан, необходим следующий: узнать в изменившемся Порядке неизменный, прийти от абсурда к истине, от вопроса к ответу. Это значит: познать самого себя, свое истинное место, утвердить порядок внутри себя, отделить бытие от небытия. Но это возможно только в ситуации ответа. И ситуация не заставляет себя ждать. Гринев вызван на пир. Его вызывают к ответу. Однако прежде чем начать разбор одной из узловых ситуаций «Капитанской дочки», остановимся на ряде предыдущих.

6. ПУТЬ К БЕССМЕРТИЮ

Необходимо сразу заявить следующее: Петр Гринев — герой исключительный. Он занимает совершенно особое место. В Гриневе поражают прежде всего его исключительные отношения со смертью. В первой главе читаем: «Нас было девять человек детей. Все мои братья и сестры умерли во младенчестве». Нечто подобное происходит и в вещем сне: все вокруг гибнут от руки чернобородого мужика, а Гринев остается жив. И больше того — заслуживает благословение подмененного отца. Если в первом приведенном случае некоторые склонны усматривать пародию, то второй призван развеять эти предположения. И там, и здесь мы становимся свидетелями одного исключительного качества Гринева, а именно его бессмертия.

Гринев, неукоснительно следуя воле отца, которая направила его в мир, с самого начала отказывается от соблазнительной «свободы». Не имея силы совсем не поддаваться искушению Зурина, Гринев возвращает ему долг и тем самым делает первый шаг к подлинной свободе. С выплаты долга начинается его беспримерная ответственность. Правда, эта ответственность в отсутствие отца несостоятельна. «Как я покажусь на глаза господам? -‑ сетует Савельич, -‑ что скажут они, как узнают, что дитя пьет и играет». Гринев, требуя от Савельича денег, сознает, что в этот момент решается нечто: «Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уж впоследствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки...»

В ситуации ответа необходимо строгое следование долгу, только долгу, лишь тогда есть надежда на освобождение. Но Гринев еще по-настоящему не знает долга, он пока едва лишь почувствовал его. Сознание Гринева еще слабо, но все же это сознание иерархии : «Я твой господин, а ты мой слуга». Пока не произошло осознание себя, своего истинного места, слово истины не может быть сказано. Гринев господин Савельича, но не господин самого себя. Стать господином себя, чтобы подчиняться и служить только тому, кто выше в предвечной иерархии , свободно следовать воле этого Высшего, осознанной как долг, — вот задача Гринева, а вместе с ним задача автора и читателя. И если у Гринева получится, то и у них есть надежда на спасение. А Гринев, повторю, герой исключительный. Это значит, что у него должно получиться. В лице Гринева мы видим Иванушку-дурачка, который осознал себя и стал Иваном Царевичем. Герой Пушкина бессмертен, как бессмертен и герой русской волшебной сказки. Судьба этих героев — путь к бессмертию.

Но бессмертие Гринева — следствие бессмертия его автора, Пушкина. Однако «волшебная сила искусства» такова, что и читатель (слушатель), соблюдая все то, что предписывается, попадают в пространство бессмертия. И если следуют указанному пути, обретают бессмертие как свою судьбу.

Вот почему мы так заинтересованы в успехе Гринева, вот почему мы испытываем сострадание к нему, когда он в опасности, и страх: как бы он не оступился. Вот почему нас «захватывает сюжет».

Итак, Гринев расплачивается с «учителем» и искренне раскаивается в совершенном. Он просит прощения у того, кто в иерархии ниже его. Так утверждается истинная иерархия, основанная на единстве человечности и единстве долга [xii]. Если долг Гринева заплатить, то долг Савельича, напротив, не допустить этого. Долгом же отца в этой ситуации было бы строгое наказание. Однако Гринев вот так, с первого шага, поступает совершенно правильно и вместо заслуженного наказания получает прощение. Впрочем, цена этого прощения невелика, поскольку осознания себя на своем месте еще не произошло. А значит, неизбежны новые заблуждения. И следующим (сразу же после прощения) становится «заблуждение» в буране.

Гринев спасается и на сей раз. Верный основному правилу, он воздает вожатому должное («стакан вина и заячий тулуп»). Вновь приходится преодолеть отчаянное сопротивление Савельича. Но исполненный долг господина так же, как и исполненный долг слуги, имеют свой вес и спасают обоих в ситуации ответа наивысшей степени напряженности (казнь защитников крепости, глава VII). Долг и спасение выступают вместе: первое всегда есть необходимое условие второго. Именно это удается осознать Гриневу в перерыве между двумя ситуациями, как было сказано, наивысшей степени напряженности.

Теперь на примере из VIII главы «Капитанской дочки» разберем структуру ситуации ответа.

7. СИТУАЦИЯ ОТВЕТА

Ситуация ответа необходимо должна начинаться с вопроса. Чаще всего этот вопрос — вызов по имени. Будь перед нами вызов к директору, прием у врача или прыжки десантников, первым всегда будет вызов (оклик) по имени.

Дальше призванному необходимо преодолеть некий пространственный порог [xiii]. В том случае, если вопрос стоит о жизни и смерти, этот порог будет также и временным. Если призванный преодолевает порог (который в первую очередь существует внутри него), он выполняет долг и отвечает. Если же этого не происходит, и герой уходит от ответа, на нем смело можно ставить крест. Он теряет предоставленную ему возможность решения своей судьбы, возможность спасения. Он теряет право прохода. Отныне он поступает в распоряжение иного. У него нет больше шансов вернуться домой.

Таким образом, становится ясно, что порог, о котором шла речь, есть граница бытия и инобытия. Переступить порог значит выйти из себя, покинуть свой дом и оказаться в ином месте. Это начало судьбы. Бессмертие не есть то, чего у героя сначала нет, и лишь потом «появляется». Бессмертие есть. Это значит: оно установлено предвечно. Это бессмертие и есть родной дом человека, его истинное место, его вечное и неизменное бытие. Но дело все в том, что с какого-то времени быть только в себе, не выходя из дома, стало невозможно. Судьба требует иного. Бессмертие становится бессмертием лишь тогда, когда герой возвращается к себе после временного пребывания в ином. С этим связана необходимость возникновения сказочного «сюжета». Весь путь Гринева, как и сказочного героя, есть развернутая ситуация ответа, вернее — развернутый ответ на вопрос о нем самом. Ответить — значит подтвердить свое место в бытии и получить разрешение вернуться, то есть освободиться и спастись. Ответить за себя в целом значит постоянно отвечать в каждый момент своего пути. Каждый такой ответ происходит в особой ситуации, которая воспроизводит в миниатюре главную изначальную ситуацию ответа...


Прикреплённый файл:

 Полный текст статьи, 233 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

8 октября 09:22, Посетитель сайта:

Спасибо! Интересная работа!

Михаил


30 октября 19:57, Аня:

Помогите

какова общая тема и идея капитанской дочки?


30 октября 19:57, Посетитель сайта:

?


30 октября 22:30, Посетитель сайта:

Ане

Читайте эту статью, там все написано!


23 января 19:44, modern butcher:

Ну чтож мне понравилось, даже очень.



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019