21 сентября 2019
Книжная справа
Художественные тексты

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Роман Неумоев
29 ноября 2007 г.
версия для печати

Два ворона

Окончание цикла новелл Романа Неумоева "Покровские приключения Одинокого Путника". История Седьмая

В то утро Ромарио и Митя проснулись поздновато. Часы показывали около 11 часов утра. Солнце уже проникло в окно их малюсенькой комнатки. Оно вовсю уже грело медные крыши монастырских башен. Теплый луч, наконец, лег на Митино лицо и от его прикосновения тот пробудился. Вслед за Митиной возней проснулся и Ромарио.

Спустившись со второго этажа, оба отправились к уличному умывальнику. А еще через минут пятнадцать, постучались в комнату хозяина.

— Да-да,- откликнулся Колян, — заходите.

В Колиной комнате царил обычный бардак. Ромарио примостился у стола и отодвинул грязную посуду дальше от края. Его, как человека мало пьющего, немного раздражал этот всегдашний беспорядок пьяной Колиной лавочки. Но хозяин есть хозяин. Ему не станешь указывать. Как хочет человек, так и живет. Каждый, в своем, так сказать, праве.

— Ну, Коленька, как ночь прошла?- начал Ромарио, чтобы завязать беседу.

— Да ночь-то ничего. А вот утром, часов в девять, произошло тут странное событие.

— А что такое случилось?

— Два ворона прилетели. Сели вот на этот подоконник, вон, у тебя за спиной.

— Так это, наверное, галки, а не вороны. Их тут полно. Тоже, конечно, из отряда вороньих птиц, но это не вороны.

— Так в том то и дело! Галок–то я от воронов пока еще могу отличить. А это были именно, что, вороны. Целых два. Огромные, понимаешь, такие. Атас полный. Я даже немного испугался, если честно.

— Да, дела,- присоединился к разговору Митя, — а к чему это, как думаешь?

— Вот именно, к чему? Вон, на столе лежит телеграмма от Юрки–этнографа. Приезжает он сегодня. А с ним знаете кто? Дочь известного шамана!

Юрка–этнограф приезжал сюда из Питера. Неизвестно, впрочем, и зачем. Молиться он особенно не молился. Хотя на службы в монастырь иногда захаживал. У него тоже была, как и у многих своя причина, чтобы ездить в Покровский монастырь. Может, тоже надеялся на какое-нибудь чудо. Юрка рассказывал, что во время одной из своих этнографических экспедиций попал он в гости к шаману, по-видимому, к отцу той девушки, что должна была приехать в этот раз вместе с ним. А за каким уж лешим ей-то сюда понадобилось, это и совсем не понятно. Так вот, шаман этот, дал Юрке выпить какого-то особенного шаманского напитка, от которого происходит некая шаманская инициация, или, еще можно сказать, посвящение в мистические тайны «великих шаманов Севера». Выпил Юрка этого напитка и увидал небо в алмазах. В буквальном смысле. Открылись его изумленному взору все бесчисленные связи во Вселенной. Вроде как светящиеся такие нити, которыми все во Вселенной связано. Такие вот дела. Монахи наши – люди сугубо православные — сказали бы, что вошел в Юрку некий дух. Нечистый, разумеется. А какой же еще? А чего, спрашивается «чистому духу» входить в Юрку? То-то!

А результат, как говорится, налицо. Приезжает теперь Юрка в Покровск, вроде бы как на покаяние, в монастырь исповедаться и причаститься святых тайн. То есть, как и все — во исцеление души и тела, во избавления от этого «духа» и от всякой прочей подобной напасти. Да куда там! Вместо этого бухает неделю–другую с незабвенным Колей. А уж когда пропьет все наличные деньги, тут уж делать ему ничего не остается, как походить немножко в монастырь, да повздыхать там перед святыми иконами о горькой своей судьбинушке.

Ну а Коле–то что? Для него Юрка-этнограф — очередной «клиент» из Питера и на оные две недельки – лучший друг, собеседник и собутыльник. Но в этот раз получился случай какой-то особенный. Юрка ехал не один, а вез с собой эту вот особу «шаманских кровей». А на хрена, спрашивается, вез? Непонятно.

— Слышь, Колян, — заявил вдруг Ромарио, — а может он, того…

— Чего, того?

— Ну, того... Может Юрка втюрился просто в эту бабу?

— Да хрен их там разберет. Вот приедут, узнаем.

Митя с Ромарио, посидели еще немного у Коли, для приличия и из солидарности к его проблемам. А потом пошли по своим делам. Тем более, что Коля уже уткнулся в любимую свою газету «Спорт-экспресс». А когда Коля брал в руки эту спортивную прессу, лучше к нему было не приставать. Он от всех только отмахивался и раздраженно требовал, чтобы его оставили в покое, и уходил в себя.

День прошел для Ромарио и Митьки в целом весьма обыденно и мирно. Приехал ли Юрка–этнограф со своей мамзель-шаманкой, они так до самого вечера и не узнали. Потому как весь день бегали каждый по своим делам, а к вечеру договорились затусоваться у Игорька Рагулина – того самого, исусообразного, и с выпученными глазами. И вернулись они в тот день на Партизанский уже за полночь, когда все обитатели странноприимного дома уже спали.

Ближе к обеду они встретились на площади перед монастырем.

— Прикинь, Ромарио, я работу нашел,- сообщил запыхавшийся Митька с нескрываемой гордостью в голосе.

С работой в Покровске в то время была напряженка, и Ромарио отреагировал ревниво, но в общем одобрительно.

— Везет… А где?

— В кафе «Лилия», посудомойщиком, прикинь.

— Ого! А как платят? Какой график?

— Пятнадцать рублей в час, будут платить, плюс жрачка, плюс премиальные. Рабочий день, правда, приличный, с десяти утра до двух ночи.

— Да ты че!? Круто. Поздравляю, Митюха. Давай! Труд сделает тебя свободным.

— Ага! — не скрывал радости Митя, не обращая внимания на скрытую иронию Ромарио.

— Ну что, двинем после обеда к Игорьку?

— А то! — и Митя рванул вдоль гостиных рядов.

— Давай, Ромарио! Надо еще в пару мест забежать. Встречаемся у Игорька.

Спор о поэзии

На Покровск надвигались живописные сумерки. Игорек вышел из своего дома с заветной тетрадкой стихов. Он стремительно опустился на лавку рядом с Ромарио. Раскрыл свой фолиант и начал читать вслух:

«… Интересная тематика

Ходит в бронхах у меня

Теорема математика

Не решается в три дня…»

— Стоп, стоп, — перебил его Ромарио, — математика? Какая математика?

— Да не математика, а «теорема математика», — поправил Игорь.

— Виноват, — возразил Ромарио, — я очень извиняюсь, но, судя по всему, ваша теорема, дражайший мой, не может быть решена, ни в три дня, ни в четыре, и даже более того, она вообще никогда решена быть не может!

— Почему, никогда не может быть решена?! — не понял Игорек.

— А по той причине, что все вами только что прочитанное ни что иное, как пример очевидной и полнейшей бредовости. То бишь, попросту – чепуха!

— Почему – «бредовости», почему «чепуха»?! — выпучил глаза Игорек. – Да тут же все понятно!

— Пардон, что тут, собственно, понятно? Кому понятно? Тебе? Возможно. Очень даже допускаю. Вернее, тебе тоже, разумеется, ни хрена тут не понятно. Но тебе кажется, что понятно. Это может быть. Но на самом деле тут ничего понятно быть не может, потому, что это все – бред сивой кобылы.

— Да почему же бред? — обозлился Игорек.

— Ну как почему? Потому что бред и не более того. Потому что решительно ничего из того, что ты написал, нигде и никогда не было, да и быть не может. То есть, может, и было. Но не у людей, или не в нашем мире, или, уж, по крайней мере, не на нашей планете!

— А на какой?!

— Ну, это я уж не знаю, друг ты мой, на какой! А только не на нашей. Потому что на нашей ничего ни у кого подобного никогда в бронхах не ходит, не ходило, и, дай Бог, ходить не будет!

— Ну, знаешь! А ты никогда не слышал выражение: «художник так видит»?

— Кто художник?! Ты — художник?! Извини, ты кем сейчас работаешь в свободное, так сказать, от стихов, время?

— Я? Сантехником. А это причем?

— А при том, что ты — сантехник, а не художник. Впрочем, я подозреваю, что и сантехник ты, наверное, тоже еще тот!

— Блин! Да пошел ты! Кретин какой-то! Ему, понимаешь, стихи читают, а он, видите ли, ничего понять не может. А вернее — не хочет. И поэтому мои стихи начинает обсирать. Да еще у меня же, при этом и в гостях находится. Ты послушай! И Игорек стал снова листать свою тетрадь со стихами.

— Ну уж нет! — заявил решительно Ромарио, — не стану я ничего этого слушать.

Ромарио схватил свой велосипед и рванулся к калитке.

— Да, куда ты поехал – то?! Вот поэтому и бежишь. Понимаешь сам, что не прав, и бежишь! — окликнул его Игорек.

— Никуда я не бегу. А что ты предлагаешь? Все это — бессмыслица!

— Нет, ну приведи пример осмысленного чего-нибудь. Ты сам что написал такого, осмысленного?

Ромарио вернулся.

— То есть, тебе прочитать то, что я написал?

— Ну да. Давай, прочитай. Что ты считаешь, осмысленным?

Ромарио прочитал по памяти:

«Здесь сырая земля, припорошена сеном.

На окраине царств, мы одни во Вселенной,

Даже если нас много, все равно мы — одни.

Полегает дорога через мокрые пни…»

— Ну, это конечно ничего. Это серьезная поэзия. А у меня, может, и не такая уж серьезная. Так что с того?

— А то! — Ромарио сел на скамейку, — при чем тут «серьезная» или «не серьезная»? Поэзия она — или поэзия, или нет. Вот и все. И больше тут ничего придумывать не надо. Игорек закурил сигарету и стал смотреть на закатное небо, на котором желтоватыми волнами неподвижно лежали длинные облака. Ромарио тоже молчал, смотрел на сырую после дождя землю. А потом сказал:

— Да, это, конечно, более осмысленно, чем у тебя. Но все равно, если подумать, то и это бред.

— Ладно, — протянул примирительно Игорек, — пойдем-ка, Ромарио выпьем винца, да включим какой-нибудь фильмец.

— «Терминатора»?!

— Ну, можно и «Терминатора».

— Давай.

Игорек затушил сигарету, и они поплелись в дом, смотреть кино.

На следующий день Ромарио и Митька вновь, как обычно, навестили хозяина странноприимного дома, заглянув к нему с утра. Они застали Николая в очень даже плачевном состоянии. Сразу было видно, что вчерашний день прошел под знаком зеленого змия. «Удар по печени» в этот день получили не только хозяин Коля и приехавший к нему Юрка, но и многие обитатели дома. Коля сидел на своей кровати, низко склонив голову и у него изо рта, медленно опускалась тонкая, тягучая струйка слюны. На соседней кровати, громко храпел здоровенный Юрка–этнограф. Приход Ромарио и Митяя не заставил его не то что проснуться, но даже и пошевелиться во сне. Видимо, он не собирался просыпаться после вчерашней пьянки даже и до обеда. Но это у него было от некоторой городской расслабухи и растренированности. Коля же был не таков. В этот утренний час, Коля, будучи опытным бухариком, уже вовсю боролся со сном, прекрасно зная, что такое «бодун», и очень хорошо помня про то, как чересчур заспавшемуся «мастеру литрбола», приходят сначала Кондратий Первый, за ним — Кондратий Второй и что от этого бывает в последствии. То есть Коля, таким образом знал, что сколько не лежи, а ничего хорошего ты не вылежишь. И под лежачий камень никоим образом не потечет не только вода, но тем более и вино, и пиво, не потечет даже и самогон. Поэтому решать трагический вопрос: «а дальше что?», надо уже сейчас, и как можно быстрее.

— Слушай, Ромарио, — произнес Николай, не поднимая головы, — есть у тебя какие-нибудь копейки?

— Есть пара червонцев. А что, сильно надо?

— Надо! И при том довольно-таки сильно.

— Ну ладно, Коля, не грусти. Сейчас мы с Митюхой сбегаем. А что вчера–то тут было? Как вы эту парочку встретили?

— Было тут, было… Это уж точно, что было. Слушай, вы давайте сбегайте, а я потом все вам расскажу, — Коля наконец поднял свою кудрявую голову и взглянул на Ромарио мутным, почти ничего не видящим взглядом.

— Лады, Колян. Ты погоди, не помирай. Мы сейчас. Мы быстро.

И Ромарио с Митюхой рванули к соседке за самогоном.

— Берите у Романовны! – гаркнул им вдогонку Николай.

К Романовне за самогоном ходил обычно Юрка-этнограф. Самогон у Романовны был абсолютно эксклюзивный, только для своих. Она жила в двухэтажном доме, на втором этаже через две улицы от Колиного дома. И торговлей самогоном, в обычном понимании этого дела, она не занималась. Гнала, конечно, это да. Потом прогоняла продукт через импортные фильтры, и настаивала на разных ягодах и травах. Так что это был уже не самогон, практически, а лекарство. И никаким покровским самогонщикам тут ничего бы не обломилось. Но другое дело — Юрка-этнограф. К Юрке Романовна питала некоторую слабость. Ну, разумеется, объяснилась эта слабость некими шаманскими флюидами, кои источал Юрка после известных уже нам мистических контактов с великими шаманами Севера. Никакого другого объяснения тут просто и быть не могло. И вот только тот факт, что Романовна уже знала про Юркин приезд, и то обстоятельство, что Ромарио с Митькой были посланы с Партизанского переулка, вот только это и позволяло рассчитывать на ее благосклонность.

Митька остался дежурить внизу у входа в подъезд, а Ромарио поднялся на второй этаж и позвонил в квартиру Романовны. Дверь, как обычно не открывали минут пять. За закрытой дверью Романовна изучала и прикидывала, стоит ли принимать посетителя или сделать вид, что ее дома нет. Ромарио был, разумеется, тщательно проинструктирован и смиренно ждал. Наконец замок щелкнул, и в дверном проеме появилось настороженное лицо хозяйки квартиры.

— А, Ромарио! — ласково проворковала Романовна. — Ты от Коли? Ладно, подожди несколько минут. Сейчас, все сделаю.

Все тут было коротко, ясно и понятно. Через десять минут Ромарио и Митяй уже возвращались на Партизанский с лекарствием.

Коля сидел все в той же монументальной позе, когда вернувшиеся Ромарио и Митя поставили на стол бутылку самогона. От стука бутылки об стол, Коля вышел из своего оцепенения и попросил:

— Слышь, давай налей.

Ромарио налил самогона в небольшой граненый стаканчик. Коля быстрым движением ухватил шкалик и залпом выпил. Ему явно стало немного лучше. Он попросил еще сигарету «Самбы». Закурил и откинулся на спинку кровати.

— Да, дела у нас, — протянул Колян, выпуская струйки вонючего сигаретного дыма, — такие дела, что Господи помилуй!

И Николай поведал, наконец, о событиях прошедшего накануне дня. Поведал о том, что произошло в день приезда Юрки-этнографа с мадемуазель-шаманкой. И рассказал он вот что.

Вчера, где-то около часу дня, железная калитка, ведущая в Колин двор, неожиданно скрипнула, и на тропинке появились ожидаемые гости. Коля тут же вышел сам гостям на встречу и остановился, улыбаясь в дверном уличном проеме. По тропинке к дому шагали двое. Один из них был вышеозначенным Юркой-этнографом, что храпел теперь рядом, на соседней кровати. Вторым была небольшого роста, черноволосая и совершенно невзрачная женщина, средних лет. Кто она была по национальности, определить было трудно. Но не ханты и не манси, это точно. Что-то среднее между эвенкийкой, буряткой и башкиркой. Черненькая, в общем, такая. И совершенно, неприметная. Ну абсолютно ничего особенного в ней нельзя было усмотреть. Не молодая и не старая, не красивая и не безобразная. Что-то такое, совершенно неопределённое.

Юрка коротко представил свою спутницу и испросил у Коли разрешения, чтобы она тут погостила несколько дней. Коля, как обычно, немного подобострастно кивал:

— Ага, ага…

Мол, какой разговор. Со всем нашим почтением и уважением, и проводил женщину на второй этаж, в одну из комнат, где обычно у него останавливались приезжие верующие женщины, в комнату, что находилась прямо над ним, то есть над его комнатой, и имела отдельный вход. Окна этой, если по-монастырски называть, кельи, выходили на двор. Вид, правда и тут был не плохой. Во дворе у Николая росли шикарные розовые кусты, несколько яблонь, цветы и тому подобная растительность. Так что приехавшая с Юркой женщина должна была остаться довольной своим размещением. Она сразу поднялась наверх и заперлась изнутри, видимо собираясь как следует отдохнуть с дороги. А Николай и Юрка отправились в Колину комнату отмечать Юркин приезд, и часа через два оба были уже основательно «под шафе».

Где-то часов около трех дня приехавшая с Юркой женщина, видимо, уже отдохнув, спустилась вниз и обнаружила Колю и Юрку в состоянии радостно–приподнятой эйфории, характеризующей именно тот момент, когда выпивающие люди начинают всех абсолютно любить и готовы радоваться по любому поводу. Коля тут же начал расточать комплименты и распахнул для гостьи свои мужские объятия. Но гостья, спокойно и ловко выскользнула из этих объятий и сев на краешек стула предложила захмелевшим мужчинам покинуть эту грязную, прокуренную насквозь комнату и переместиться куда-нибудь на природу.

— Да, конечно! — восклицал радостный Николай, — да у меня тут прямо за домом есть такой живописнейший луг, что просто ахнешь. Пойдемте прямо туда. День-то какой теплый. Солнышко-то как припекает.

День был действительно замечательный и живописный луг, раскинувшийся на пригорке за домом Николая, напоминал просто райское место для отдыха и беспечного времяпровождения. Коля, приезжая женщина, Юрка–этнограф и еще парочка Колиных постояльцев, всей веселой компанией немедленно отправились на этот замечательный луг и разлеглись там под ясным, синим небом. Настроение у всех было замечательное. Они прихватили с собой всю недопитую самогонку и немного простейшей закуски — огурчики, помидорчики, хлеб и немного колбасы. Коля на правах хозяина с удовольствием показывал на чудный вид, открывавшийся с этого бугра, на дальние монастырские луга. Приехавшая с Юркой женщина, благосклонно кивала и имела вид довольный и вполне удовлетворенный. Она, правда, ни разу не засмеялась, а улыбалась как бы едва-едва, одними уголками губ. Ну просто вылитая Джоконда с картины Леонардо, только не такая красивая.

Юрка-этнограф блаженно развалился лицом к небу и лежал так, закинув руки за голову. И вот тут совершенно для всех неожиданно произошло такое, о чем долго еще ходили потом дебаты и споры среди жильцов Колиного дома. Чуть ниже, на краю этого бугра, за которым уже начинался обрыв и текла гнилая речушка Каменец, стояли две могучие березы. Павлик-бесноватый, бывало, каждую весну собирал с этих старых, необхватных берез до 400 литров березового сока и ставил в подвале на зиму ядреный березовый квас. И вот вдруг, ни с того- ни с сего, Юрка-этнограф потянулся к этим березам, растопырив пальцы, и начал приговаривать:

— Березоньки мои! Любезные мои. Хорошие вы мои. Ну, идите, идите ко мне!

И в этот самый момент, на глазах у ошарашенного Николая и двух его жильцов, эти громадные березы начали медленно, но верно наклонять свои ветви и тянуться к Юркиным рукам. Толстенные стволы обеих берез опасно и грозно согнулись и затрещали. Всем присутствующим показалось, что еще немного и эти старые стволы не выдержат такого изгиба и произойдет нечто ужасное. По всем законам физики березы должны были вот-вот переломиться. Вся компания в ужасе замерла. Однако ничего страшного не случилось. Ветви обеих берез благополучно дотянулись до Юркиных рук. Он потрепал их словно старинных своих подруг–любовниц, и затем обе стремительно вернулись в свое прежнее, вертикальное положение. Все это происходило в течение какой-нибудь одной минуты. Но за это время человек слабонервный мог бы, наверное, даже сделать пи-пи. Оба Колиных жильца опрометью рванули к себе в комнату. Коля сидел совершенно обалдевший. И только вид приехавшей с Юркой женщины оставался абсолютно невозмутимым. Лицо ее ровным счетом ничего не выражало. На нем так же блуждала едва заметная полуулыбка Джоконды. И только ее глаза, темно-карие до черноты, играли задорным и немного вызывающим смехом. Но это продолжалось всего несколько мгновений. Потом они приобрели обычное, безразличное к происходящему выражение и она стала молча смотреть в даль, такая же невзрачная и спокойная, как и всегда. Юрка-этнограф вскоре блаженно захрапел, а Николай еще долго пытался снять напряжение возникшей ситуации своими бесконечными монологами. Но приезжая Юркина знакомая только делала вежливо вид, что слушает Колины разглагольствования. В мыслях она была где-то очень и очень далеко.

На следующий же день Юркина спутница, ничего никому не сказав, и не попрощавшись, уехала. Ромарио и Митьке так не представилась возможность ее увидеть. И больше ее в Покровске никто никогда не видывал. Но Ромарио тогда заметил озадаченному Митяю:

- Да, понятно теперь, почему Романовна Юрке всегда пузырь своего волшебного самогона выставляет. Такому попробуй, откажи. Кто его знает, чем оно может обернуться!?

А на Покровск тем временем опустила своё покрывало тихая безлунная ночь. И звёзды рассыпались сверкающим алмазным узором на этом иссиня-чёрном пространстве и заполнили его до самого горизонта. Нет, кажется, нигде больше на земле такого огромного количества звёзд, как в небе над Покровском. Нет нигде, на всём белом свете! Словно гигантская линза какая-то, из невидимого глазом стекла подвешена над этим городом рукой самого Создателя всяческих и Творца миров. Такое вот небо, и так много звёзд, что и телескоп-то тут никакой не нужен для наблюдения за мириадами небесных светил, видимых здесь невооруженным глазом. И стоит только запрокинуть назад голову и посмотреть на это звёздное небо чуть дольше нескольких минут, так обязательно станешь свидетелем каких-нибудь небесных явлений. Не верите? Нет, ну правда же! Честное, благородное слово. Вы приезжайте и сами посмотрите, если не верите. Вон, кстати, тот же Ромарио, так вдохновился этим небом, что от полноты чувств сел, да и написал об этом несколько забавных таких поэтических трок:

«И летит, летит по небу

Тихо, тихо, как всегда

Безымянная звезда.

Мчится, будто так и надо,

Чертит путь немым снарядом,

А куда? И для чего?

Да нам-то, с вами, что с того?»

Тихо над Покровском. Иной раз только рванет где-то вдалеке сухим, отрывистым кашлем собачий лай, и снова ни звука. И только время от времени, разносится над спящим городом в звенящей этой тишине:

Бом… Бом… Бом… Помни о времени! По ночной пустынной улице Покровска бредёт куда-то, шаркая старенькими сандалиями по растрескавшемуся асфальту, Одинокий Путник. Часто звук его шагов отчётливо слышен между тёмными провалами старинных покровских зданий. Но вот и этот звук, наконец, затихает среди ночного безмолвия и воцаряется полная тишина.


Окончание. Предыдущая часть — здесь.




Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019