18 апреля 2019
Опыты

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Яна Бражникова
29 сентября 2011 г.
версия для печати

Террор истории

Сам феномен исторического остается внеположным по отношению к обеим познавательным установкам, изобретенным эпохой модерна: к методически однородному универсально-систематизирующему познанию, и к художественному восприятию, центрированному на феномене уникального и невысказываемого. Историческое же предшествует этому разделению, так же как и противоположности свободной воли и неотвратимой судьбы.

Бражникова Я.Г. Вертикальная история и представление времени в философии Мерло-Понти\\ Материалы межвузовской конференции «История философии и социокультурный контекст: РГГУ, Москва, 4-5 декабря, 2003» РГГУ, М., 2003, с. 189 — 195

Представление времени

Историческое представление времени находится в центре внимания Мерло-Понти, когда он обращается к анализу московских процессов 30-х годов («Гуманизм и Террор»), оно определяет интерес к основным действующим лицам описываемых событий. Сама идея процесса как суда над настоящим и предстоящими через апелляцию к прошлому исходит из определенной манеры представления времени. Настоящее представляется прошлым, и такое представление предоставляет возможность прочитывать и судить настоящее, разворачивать, делать видимым его смысл, а значит забывать о том, что к прошлому оно принципиально несводимо. Такое забвение присуще «революционной» практике, которая призывает подсудимого к ответственности за прошлое и обвиняет, подменяя незавершенную и двойственную тотальность времени развернутым и монологичным смыслом. Подобный процесс или расследование внутри истории представляет собой попытку разоблачить эту непрозрачную временную плотность, свести ее к некоторому срезу, где стали бы различимыми категориальные противоположности, объясняющие, оправдывающие или осуждающие действие, событие или целую эпоху – различения целей и средств, воли и обстоятельств и т.д. История, однако, уходит от такого расследования, оборачиваясь «вневременными» — общими, неисторичными истинами. Вот почему для Мерло-Понти восприятие истории в принципе «противоположно догматическому знанию»[1]. В историческом времени разворачивается то же двойственное, двусоставное отношение, предшествующее распадению на противоположности внешнего и внутреннего, обладания и подчинения, та же предбытийная связка, которая организует восприятие и познание и делает тело взаимообратимым с миром вещей.

…Воплощенное существование выявляет то, что, строго говоря, не принадлежит субъекту, то, чего уже или еще нет – метафизическое измерение историчности, выражающееся в том факте, что это уникальное воплощенное бытие оказывается «уже представленным» в других существованиях и вместе с тем еще представленным – тому, что произойдет. Плоть и история совмещаются в экзистенциальном измерении: здесь плоть обнаруживает свою предбытийную представленность, а история – метафизическую обоснованность в плоти, что делает ее, с одной стороны, предельно близкой, а с другой – никогда не познаваемой до конца. Предшествуя первичному и необусловленному – «дикому» (sauvage) измерению бытия, история, между тем, никогда не предстает в качестве абсолютного прошлого – а потому объемлет и поглощает сознание, как объемлет и содержит его тело. Подобно тому, как мысль, свидетельствуя о своем сочленении с телом, неспособна исчерпать в усилии понимания этого факта, так же и история, как говорит Мерло-Понти, не позволяет свести прошлое к тому, что мы о нем думаем [2]. Однако эта непознаваемость, несводимость и плотность исторического, которые возможно отнести к предбытийным, метафизическим его характеристикам, не превращают историю в пространство случайного или в «череду уникальных фактов»[iii]. Иными словами, сам феномен исторического остается внеположным по отношению к обеим познавательным установкам, изобретенным эпохой модерна: как по отношению к методически однородному универсально-систематизирующему познанию, так и по отношению к художественному восприятию, центрированному на феномене уникального и невысказываемого. Обе эти установки обоснованы в непреодолимом расстоянии, отделяющем субъект от объекта. Историческое же предшествует этому разделению, так же, как оно предшествует противоположности свободной воли и неотвратимой судьбы.

Таким образом, в самом настоящем плоть обнаруживает связь с непредставленным или доступ к историческому. Само соотношение различных полей внутри настоящего, которое тем самым не может быть описано как однородное измерение, совершается не без участия воплощенного существа, которое воспринимает, проживает и организует их взаимоположение. Различные составляющие настоящего могут быть поняты как актуальное и фон, как явленное и предстоящее, как первичное и вторичное благодаря телесному ориентированию. Плотность и непроницаемость настоящего — следствие пространственности и несоответствия, присущих как экзистенции, так и истории [iv].

Это несоответствие проявляется в намерении обнаружить истину в историческом и представить настоящее в том или ином качестве — в соответствии с этой истиной. Время, не равное себе самому, вступает в сложное отношение к истине, — в историю, куда вовлечена и сама истина.

Террор истории

Философскому пониманию присущи деисторизация и забвение истории, которые проявляют своего рода сопротивление перед лицом специфически исторического террора: «история террористична в силу того, что сохраняется случайность»[v]. Присутствие случайного является условием возможности бытия-в-истории; именно оно препятствует созданию «априорной» истории, усматриваемой из атемпорального положения, которое позволяет игнорировать сам факт присутствия во времени. Удерживающее настоящее удерживает прошлое и будущее, оно же удерживает существующего от монологичной интерпретации истории. Однако, как говорил еще Паскаль, никто никогда не удерживается в настоящем: либо отождествляют его с тем, чего уже нет, либо превращают его в уже совершающееся будущее.

Представленное, или «сконструированное», время – более доступно и непосредственно, чем воплощенное и удерживающее настоящее. Однако, разворачиваясь в пространстве исторического, представление выводит на поверхность дообъективное измерение времени. Историческое неизменно обнаруживает своего рода обратную перспективу, обращающую вспять проект, направленный к настающему и исходящий из определенным образом познанного прошлого. Возможно, именно это имеет в виду Мерло-Понти, когда спрашивает: «не является ли определением истории то, что она существует лишь в силу того, что приходит после и в этом смысле зависит от будущего?»[vi]. «Зависит от будущего» — значит не предопределяет настающее и не проектирует его приближение, — но напротив, обнаруживает, что настоящее, благодаря которому мы и получаем доступ к истории, есть нечто непредставленное – очерченное тем, что еще не существует, хотя «уже присутствует» в нем как настающее. В силу этой обратной перспективы то, из чего способен исходить исторический проект, обретает определенность, лишь полностью осуществляясь во времени и являясь «результатом» этого проекта, а не его исходной точкой. Таким образом, бытие во времени опрокидывает те противоположности, которые ему предпосылаются и направляется непредставленным. Можно сказать, что история предсуществует самой себе в двух измерениях — как предшествующее и как предстоящее.

Встреча двух историй

Историческое понимание есть прежде всего обладание (в той мере, в какой понимать означает обладать, принимать), и взаимопринадлежность времени и субъекта, устраняющая оппозицию познаваемого и познающего, дает возможность последнему «быть-в-истине». Это бытие-в-истине описывается у Мерло-Понти как взаимное высвечивание прошлого и настоящего, в силу которого одно и то же «уникальное» существование проигрывается одновременно «внутри» и «вовне», в проживаемой «личной» истории и во «внешней» истории, созерцаемой как спектакль и представление. Историческое понимание или бытие-в-истине осуществляется в этой одновременности, включающей возможность ошибки и несовпадения; историческая истина доступна вопреки размежеванию личной и всеобщей истории. История, по словам Мерло-Понти, и есть тот «метафизический факт», что истина не имеет единственного доступа, «а мир суть система с несколькими входами…»[vii].

Мерло-Понти обращает внимание на то, что познание прошлого неизбежно сопряжено с разрывом между этим прошлым и самим знанием [viii]. Однако сама «практика разрыва», осуществляемая историческим исследованием, выявляет пространство взаимной инаковости, которое, вместе с тем, является промежуточным измерением, пространством смешения и совмещения. Историческое понимание, тождественное «бытию-в-истине», обращает практику разрыва в «двойное» проживание, в силу которого одинокая экзистенция обнаруживает себя вовне – в прошлом и настающем – в историческом предсуществовании.

Философский подход к историческому чаще всего исходит из отделенности «личной» истории, открытой действию, и «внешней», предстающей в готовом, «закрытом» виде. Однако двусмысленный статус настоящего, обнаруживающего выход, как «вовне», так и «внутрь», ставит под вопрос существование этой дистанции. В силу того, что прошлое и будущее остаются событием, общая и индивидуальная история обнаруживают взаимообратимость и отсылают к единому пространству: «история – одна и та же, созерцаем ли мы ее как спектакль или же принимаем как ответственность»[ix]. В историчности воплощенного я Мерло-Понти обнаруживает то единство, которое П. Бурдье позже обозначит как «встречу двух историй» — совмещение истории «инкорпорированной» и «объективированной». Поиск этого совмещения мы находим и у Мерло-Понти, когда он замечает, что говорить о всеобщей истории возможно лишь в той мере, в какой она является частью настоящего и прорисовывается в его горизонте, и, между тем, субъективность не творит историю и не производится ею. «Встроенная субъективность» существует лишь в «соотношении настоящего с прошлым и будущим». Из этого следует, что лишь исходя из этой предбытийной и всеохватывающей историчности только и может возникать вопрос о существовании субъективности: «Нет и не может быть речи о вневременных отношениях между мыслью и бытием, но только об отношении человека с его историей…»[x]

[1] Humanisme et terreur, р.198.

[2] Там же, р. 29.

[iii] Там же.

[iv] Экзистенция (от ex-sistere — возникать) и история обнаруживают пространственность на уровне языка: обращает на себя внимание родственность корней –тор в словах пространство и история. Ис-тория, таим образом, может быть понята как ис-торжение, пространственное возникновение.

[v] Humanisme et terreur, р.190.

[vi] Les Аventures de la dialectique, р.19.

[vii] Там же, р.32.

[viii] Ср: Ничто не поможет нам стать прошлым: оно лишь спектакль, зрелище, к которому мы обращаемся с вопросами. Там же, р.16.

[ix] Там же.

[x] Там же, р. 82.


Прикреплённый файл:

 histor.jpg, 4 Kb

Смотрите также в интернете:

urokiistorii.ru/media/book/halbwachs


Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019