24 мая 2019
Правые речи
Выступления/Комментарии

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Дмитрий Поляков, Сеул, Илья Бражников
3 марта 2004 г.
версия для печати

Пути на Cевер

Переписка Дмитрия Полякова и Ильи Бражникова

октябрь - декабрь 1998 г.

Рим – Триест – Париж – Москва "...Письмо, посланное мною, унесется с экрана и пойдет по телефонным проводам — сперва через скучную и дождливую, но ухоженную Европу, потом, быть может, через колбасно-похотливую панскую Польшу или же улыбчивую масонскую Чехию... и, наконец, поползет, извиваясь, под землей, как змея или же как яркая искорка, поползет письмо мое, каркая, под землею, под распутицей нашей поникшей несчастливой страны..."

2.10.98. И.Б. – Д.П.

Проверка связи.

Д. – И.

And who the hell are you son of the gun???

D.P.

Ты, что ли, Шулинский??? [1]

Здорово, толстый финик!

[1] Дмитрий ошибся, посчитав отправителем письма Игоря Шулинского, главного редактора журнала «Птюч», впоследствии неоднократно фигурирующего в переписке как «наш общий друг» и т. п. Выяснив это, он пишет следующее послание]:

3.10.98 Рим

Дорогой Илья, очень рад твоему письму, и очень рад, что это был ты...

Когда я получил твое первое односложное письмо, я, честно говоря, подумал, что это наш общий друг дал о себе знать...

Я смотрел на адрес письма «igor@osp.ru» и мучительно пытался понять, что означает аббревиатура «ОСП», неверно полагая, что последняя буква аббревиатуры имеет отношение к Птючу. Ну да ладно... В конце концов, если присутствие общего друга неизбежно, важно, чтобы оно было сведено к случайности, будучи не более чем символичным‚ как протестантская имитация Тайной Вечери.

Это, конечно, замечательно, что появилась линия, связующая нас...

Письмо, посланное мною, унесется с экрана и пойдет по телефонным проводам — сперва через скучную и дождливую, но ухоженную Европу, потом, быть может, через колбасно-похотливую панскую Польшу или же улыбчивую масонскую Чехию... и, наконец, поползет, извиваясь, под землей, как змея или же как яркая искорка, поползет письмо мое, каркая, под землею, под распутицей нашей поникшей несчастливой страны...

Письма твои я, разумеется, готов читать ежедневно... Отвечать тебе — тоже ежедневно, или через день...

На этой неделе, в четверг вечером, я оставлю Рим, вечный город с короткой памятью, наводненный немецкими туристами, придирчиво потребляющими пиво в местных кабаках; туристами из Кореи, передвигающимися большими, сплошными тучами, нерушимыми плотными тучами — посмотришь на эти корейские тучи в центре Европы — и представляешь себе живо, как будет выглядеть Земля лет через сто... если только не помрет. Или если не случится чудо...

Еще переполнен Рим поляками, торопящимися в Ватикан на мессу к своему соотечественнику‚ который был раньше фронтовиком и диссидентом, пившим на варшавских кухнях контрабандный шнапс‚ а теперь стал земным богом — да таким, что и самого Бога Небесного, наверное, научил польскому языку и теперь только по-польски с Ним и беседует.

Еще есть, конечно, в этом городе и настоящие римляне — до слащавости, до тупости ласковые лукавые римляне — ну да не о них сейчас речь.

И вот из этого-то города я и уеду в четверг — сяду на ночной поезд — до Венеции курс его будет строго на север; но уже часов в пять утра, когда еще не рассветет и когда еще не скажешь — солнечный будет день или же ненастный — пройдет поезд через Венецию, оставит ее и круто повернет на восток. Пройдет он через пологие меловые горы — не меньше миллиона там, говорят, ушло в землю (или в белый мел?) во время боев Первой Мировой. А с рассветом я буду уже в Триесте — там-то, на берегу Адриатического моря, и предстоит мне работать. О работе своей, и о жизни, и о мыслях, которые неизбежно будят посещать меня во время прогулок по берегу или же сидения на причале в тамошнем порту — обо всем этом я, само собой, буду тебе писать.

Ты мне тоже пиши — примечай и мелочи, и детали всякие.

Как здоровье твое, друг мой?

Ваш дачный сезон я , так понимаю, кончился.

Желаю вам удачи и успехов в СЪЕМКАХ.

Послезавтра среда — день Веры, Надежды, Любви и матери их

Софии — то есть

Сонин день, передавайте ей от меня большой привет

и поздравления. Только напомните ей, что я все-таки

Дима Поляков, а не Боря.

Яне тоже большой привет — письмо мое, конечно же,

написано и для нее.

Счастливо — и до скорой встречи в эфире...

Он не пеут пас ёуер ет чаяуе фоис аттендер поур ле бон нумеро...

Обнимаю,

Ваш

Д.

4.10.98. Веревка

Здравствуй, Дима!

Я, конечно, очень обрадовался, когда получил твои ответ, я думал, что где-нибудь выйдет ошибка или... Но это уже не имеет значения.

Правда, получил письмо не я, а IGOR Левшин [2], любезный хозяин этой машины и невольный виновник получившегося qui pro quo. Надо тебе сказать, что твоя мама всякий раз, когда я звоню тебе в Сокольники после перерыва, называет меня ИГОРЕМ. Я слегка вздрагиваю. Нас часто путали в далекие 80-е и в начале 90, и это было естественно. Теперь для этого нет, кажется, никакого повода, и тем не менее вдруг проскальзывает.

Мы все связаны одной веревкой, как бы далеко ни уходили друг от друга.

Вопрос лишь в том, какого рода эта веревка. Для кого-то, возможно, это будет веревочная лестница, по которой он в трудную минуту сможет подняться наверх; а для кого-то это будет петля. Я хочу сказать, что придет время, и мы ответим не только за себя, но и за тех, кто был (есть) с нами. И то, что происходит со мной или с тобой, в какой-то мере происходит с каждым из нас.

Какими мы будем? Что у нас будет в руках и что будет за нашей спиной?

Что будет написано у нас на лицах и каким будет наше тело – чистым или покрытым мерзкими язвами? Какую тайну мы узнаем о себе и друг о друге?

Я сейчас на ночном дежурстве. Брожу по пустым темным комнатам, и только слабо мерцают экраны. Вышел на улицу, чтобы купить себе чего-нибудь к чаю, подышал свежим московским воздухом. Наступила золотая осень — время осознанных действий. Какая погода нынче на море? О чем сейчас говорит море? Завтра (сегодня: 1.00) в 9.00 сдаю дежурство и еду со всеми на очередные съемки. Фильм летит к развязке. Что дальше? –

Монтаж. Хочу поскорее отправить это письмо и начать следующее.

Целую. Жму руку. Обрати внимание на мои новый и (хочется верить) постоянный адрес.

И.Б.

[2] Игорь Левшин – известный московский андеграундный прозаик, впоследствии (и на момент переписки) редактор еженедельника ComputerWorld

[следующее письмо Д.П. утрачено]

16.10.98. Американцы начнут войну

Здравствуй!

Вернулся ли ты из города Парижа? Может, ты видел Орхана? [3] Давно ничего о нем не слышал. Еще больше я хотел бы поговорить с Мананниковым [4], по которому порой очень скучаю и тревожусь: как он переносит постоянное присутствие этого озабоченного подростка — Америку? Неужели он не придает никакого значения родному дому, человеческой дружбе и теплому разговору — самому близкому из того, что есть? Неужели сектанты полностью изменили его сознание? Мне хочется спросить его о событиях в Косово (в последний месяц во мне вдруг проснулся интерес к политике). Я напряженно слежу за ситуацией, и хотя знатоки говорят, что противостояние России и Америки кончилось, я вижу, наоборот, что все только начинается... Американцы начнут войну, по-моему, это ежу понятно. Эта Западная Римская империя сегодня хочет мира и поэтому готовится к войне. Меня очень волнует, готов ли к этой войне Мананников? Лично я хотел бы видеть его на нашей стороне и, если придется, воевать вместе с ним.

Наши мысли о войне, если посмотреть трезво, есть чистое безумие. Если все останется так, как есть, ничего не произойдет, читать это будет стыдно и смешно. Но почему же тогда так навязчивы эти мысли? Почему целый месяц я не думаю больше ни о чем, кроме этого?.. Во всяком случае‚ передел границ уже начался, и ООН как действующая организация, похоже, доживает последние дни. В Москве все делают вид, что ничего не происходит. Иначе, наверное, и не может быть. В будущее сейчас москвичу заглянуть трудно. Там все слишком размыто. Может быть все что угодно. Но даже слепому видно, что эта смена власти не пройдет просто так. Однозначной фигуры, какой был Ельцин в 1991 году, нет сейчас. России, которая с нетерпением ждет своего Жениха, важно теперь не торопится. Внимательно осмотреться по сторонам. Главное, не спать с первым встречным, что порой она любит делать. И все-таки в Россию веришь больше, чем в мир.

Дни мои проходят быстро. Я почти не читаю (только газеты, все последние недели). Ничего не пишу. Не думаю. Мало с кем разговариваю. Пытаюсь заработать хотя бы какие-то деньги. Жизнь снова подорожала. Но это почему-то не пугает. Пугается, правда, Яна. Она всегда шлет тебе приветы. А Соня каждый день за обедом сама предлагает съесть за тебя ложку супа. Она прекрасно тебя помнит и больше ни с кем не путает. Она говорит: «Давай теперь за Диму Полякова, а то он, наверное, голодный». Так что если когда-нибудь где-то между 2 и 3 часами ты вдруг почувствуешь тепло, не удивляйся: это ее стараниями. Обстоятельства таковы, что мы, наверное, скоро отдадим ее в детский сад. Она, впрочем, пока этому только рада. Я же обнимаю тебя и надеюсь написать еще завтра во время очередного дежурства. Пока!

Твой И.Б.

[3] Орхан Мир-Касимов – физик-теоретик и лингвист, с 1994 г. живет в Париже, где защитил диссертацию по исламскому мистицизму (очевидно, не ограничиваясь одной теорией в данном вопросе)

[4] Алексей Мананников – поэт, филолог. С января 1994 г. – адепт гурджиевской школы. В 1996 г. эмигрировал в США, «поближе к учителю».

19.10.1998 Ислам и море, Орхан и корабли

Привет!

Я вернулся из Парижа еще на прошлой неделе. Орхана я не видел — он, по-видимому, переехал — когда я набирал его номер, ответом мне был лишь записанный на пленку голос усталой парижской телефонистки. Из записи следовало — Орхана по этому номеру больше нет; да и самого номера, по сути, тоже нет. Ничего больше про Орхана голос не сообщал; наверное, у телефонистки роман со шведом, вот она и забыла. Шведы, впрочем, шведами, а Орхан, я думаю, еще найдется. Не в этой жизни, так в какой-нибудь обшарпанной дворницкой в раю — еще встретимся, усядемся на веники и метлы, соорудим столик из лопат и посидим немного за чаем, коротая Невечерний День. Я ведь думаю, такую покосившуюся дворницкую как раз для нас, сокольнических, Там и построят, иначе куда же нам еще податься?

С Мананниковым же, я боюсь, все гораздо сложнее. Помню, уехал я в Америку в 1991-м — проходит месяц, я снимаю комнату в гетто; заочно теряю Надю, мою тогдашнюю любовь (которую я тщательно скрывал от постмодернистов в 1991 и с которой провел довольно скучный вечер в кафе на Чистых Прудах в августе 1998), невесело вслушиваюсь в перестрелки наркобандитов в соседнем квартале — и вдруг, в один из вечеров, ко мне приходит письмо от Шулинского. Шулинский писал: «Я не знаю, почему ты не даешь о себе знать. Может, ты зазнался, стал американцем, сидишь в баре и попиваешь виски между лекциями? А нас, значит, на х..., да? Ну, в таком случае, здравствуй, дорогой американец Поляков Дмитрий, сука и говнюк». Когда я это прочитал, мне стало заметно веселее.

Все последующие годы на чужбине, вплоть до появления «Птючей», я старался тщательно сверять свое внутреннее состояние с этим жутковатым образом самого себя в письме Шулинского, стараясь не выродиться в этот образ. Ведь я не знал тогда ни Бога, ни черта. Оставалось, значит, письмо Шулинского — оно и стало на время как бы моей совестью, пока у нашего друга не отросли вдруг перья, крылья, клюв и хвост и он не принялся потчевать героином бывших учеников.

Вот и Мананников не знает ни Бога, ни черта, а Шулинский уже давно стал воробьем — то есть остался человек без внутренних шлагбаумов. А без этого человек быстро забывает свою юность, детство, у него слабеет ностальгия (а отсутствие ностальгии очень облегчает дорогу к смерти — ведь пока человек не вылечился от язычества, очень часто память о прошлом — его единственный барьер), тускнеют глаза. Тогда сектантам остается лишь добавить в его душу немного пластмассового снега — и человек уже совсем их, и даже прилежнее своих учителей. И снег этот растопить очень трудно. Ведь сектантство как бы имплантирует человеку семя Зла. Это как бы маленькая печать зверя — 666 в миниатюре. Или маленькая репетиция сего злосчастного трехзначного числа. И конечно, прежде всего, уничтожаются в человеке память о прошлом и чувство дома — ведь я пробыл в далеко не самой страшной из сект и довольно короткое время — в сущности, около трех месяцев — с апреля по июнь 1993 года — к тому же, как я теперь понимаю, числясь там в неблагонадежных — но выздоровление (хотя бы и относительное) заняло у меня годы и годы. Организация же, в которую попал Мананников — гораздо более жесткая, чем та, где был я — ему просто повезло меньше.

К тому же, несмотря ни на что, в 1993 году у меня за спиной были еще живые Сокольники, 91-я квартира, 24-я (и даже 40 — ведь наш друг еще не «оперился» тогда) — так что Сокольники меня и спасли [5].

У Мананникова же ничего подобного не осталось (вдобавок ко всему он попал в Америку — страну, которая сама по себе большая секта и капище всевозможной нечисти) – остается только за него молиться и надеяться на чудо.

Я, кстати, работаю сейчас в довольно занимательном месте. Этот институт — ИЦТП — основал человек по имени Абдус Салам — он был великим физиком, Нобелевским лауреатом, исламским фундаменталистом, имел двух или трех жен и терпеть не мог американцев и Америку. Хотя он умер несколько лет тому назад, ни одна из заложенных им традиций не утеряна. В нашем институте сказать что-нибудь хорошее об Америке считается крайне дурным тоном и вопиющей бестактностью. Меня это, кстати, более чем устраивает, т. к. я сам решительно ничего хорошего об Америке сказать не могу.

Еще недавно я узнал, что в нашем институте работает брат Че Гевары. Я с ним пока не знаком, зато уже познакомился с компанией нескольких крайне левых чилийских социалистов, с которыми мы иногда вполне приятно беседуем за кофе в институтской столовой. Как ты можешь себе представить, Сербии здесь все вполне сочувствуют. Я, кстати, все время хожу здесь в сербскую церковь, т. к. русской в Триесте нет. Православная церковь здесь, кстати, удивительно красивая. Служат здесь тоже на церковно-славянском, но распевы совершенно другие — они какие-то совершенно южные, горные, почти кавказские. Свечи (и за здравие, и за упокой) здесь ставят не перед иконами, а в песок, насыпанный на передвижные тележки. Свечу здесь сначала целуют, а потом зажигают и втыкают в белый песок почти на треть.

По вечерам я пытаюсь что-то писать в кафе у гавани, где сейчас стоит огромный бело-голубой греческий корабль — пишется медленно и с трудом. Такое ощущение, что меня держат в этом дождливом портовом городе, намеренно держат подальше от нашей страны в блокаде... Держат работой и крышей над головой, которых у меня пока в моей собственной стране, в сущности, нет. Так или иначе, меня не покидает чувство, что нынешнее время — «ожидание». Более того, последняя его часть. Только сколько она продлится? Почему-то я всегда с какой-то внутренней грустью читаю последнюю главу Евангелия от Луки, когда Христос выводит Апостолов из Иерусалима до Вифании, благословляет их и начинает от них отдаляться, восходя на Небо. Кончается же все словами: «они же возвратились в Иерусалим и пребывали в храме в великой радости»... Т.е. все кончается ожиданием скорой Встречи. В этом месте я почему-то всегда начинаю думать о тех тысячах томительных лет Последнего Времени, предстоявших впереди (уже 2000 прошло, а должно пройти еще – кто знает сколько?)

Крепитесь, не болейте, берегите себя... Надеюсь увидеться зимой. Соне передаю очень теплые приветы — пусть всегда обедает, не капризничая; а если что — пусть вспоминает обо мне двумя-тремя ложками супа — глядишь, улетучится и каприз.

[5] – перечисляются номера тусовочных квартир братьев Мир-Касимовых, И. Бражникова и И. Шулинского в Сокольниках и Марьиной роще.

25.10.1998 Время

Привет!

Вот и прошла в тишине неделя. Наступила пятница — время запасаться чернилами. Сегодня я пойду в морской порт Триеста, сяду в трактир за столик, попрощаюсь сладким вином с уходящим днем; а куда ушел этот день? На гулянку к рыбакам; со мной в кафе дню скучно; а рыбаки зазовут его к себе уютными фонарями: включат в лодках фонари и зазовут к себе день. Все равно день этот уже не вернется никогда — так пускай гуляет с рыбаками, плещется у них в сетях. Струсил день без солнца, побежал по морю к фонарям — польстился день на фонарный, фонариный свет; думал день спастись фонарями, а окутался сетями. Итак, с днем мы попрощались; а чем поприветствовать мир, укоротившийся на этот самый день? А вот чем: к вину в портовой таверне полагаются проперченные, исчерченные перцем сухари — я возьму один такой огненный сухарь, надкушу его и скажу: «ну вот, короткий мир, я приветствую тебя». Краткий мир захнычет: «купи и мне вина... Вот, ты сам пьешь вино, а чем я хуже тебя?» «Ты ведь не маленькая девочка, чтоб тебе хныкать», — спокойно, стараясь сдержать досаду, скажу я ему «Куда ты дел отца? Доедай свой сухарь и проваливай отсюда, мне пора писать повесть об отце».

Я не могу, ненавижу писать, если ручка плохо выводит линии и царапает бумагу; да и тот, кто пишет ручкой с плохим пером, не товарищ мне. Слышишь, Лев Толстой? Хватит воевать-мириться, иди купи себе карандаш получше; очини поточнее свой карандаш, а когда не так — ты не товарищ мне. Тогда Краткий Мир, хныкавший у стола, мир-война, клянчивший мое вино, бессовестный короткий мир по имени Лев Толстой, жалобно ответит: «ну, очиню я карандаш; а вот как же дальше мне писать таким карандашом»? Тогда я, наконец, взорвусь и объясню ему на грубом матросском жаргоне — диалекте Триестино: «Бен е пян, се нон бен, алмено пян» — пиши хорошо и медленно, а не можешь хорошо, так хотя бы медленно. А не можешь медленно — так проваливай отсюда, глупый писака, Толстой-Боборыкин, не знавший горя, проваливай из этой таверны, это МОЯ таверна, убирайся к себе на бал, после бала, в воскресенье поговорим много и хорошо.

Удаляясь, Лев Толстой обернется напоследок «А как это — много и хорошо?»

«Спроси у своего приятеля Боборыкина — Бабарыкина: он тебя и поучит, как это бывает — много и хорошо говорить и писать.

И вот, уйдет тень Рыкающего Льва; рыкающего и ищущего, кого бы поглотить. Но порт Триеста — как загробный мир; в нем можно встретить и палача, и жертву — и певчую птичку, безучастно парящую над жертвой и палачом. Я прогнал палача — Толстого; прогоню и вредную певчую птичку, птичку-Чехова, чайку-Чехова; но не грубо, как Толстого, а нежно — желая ей добра: улетай-ка отсюда, добрая моя птичка-азовка; тебе не место в нашем порту — твои больные легкие белее карбида; тебе не место в нашем сыром порту, не место на живодерне по имени двадцатый век — и тем более не место в тартаре — неусыпающем черве по имени двадцать первый век.

«Как зовут Червя?» — спросит талантливая птичка, понемногу освоившись в девяностых годах.

«Червя зовут Дагестан [6]. Улетай, улетай скорее! На вот тебе шампанского — пей его побыстрее, пей из блюдечка, пей и умирай скорее — и уж потом иди в свой Садок Вишневый — и там, вместе с Тарасом, разевай свой клюв и пой погромче — а у нас тут сырость и зима — и без тебя тошно — грядет МЕРОВИНГ сечь наши головы !!!

Теперь иные времена и иные герои — послами-грибоедами нас уже не испугать и не растрогать. Итак, выпроводив из трактира птичку и палача, мы вздохнем и начнем писать повесть об отце...

**********************************************************************

За этими звездочками — два дня и целый мир, и повесть началась...

«Пока отец-Меровинг прячется в камине

И точит нож в каминной гирловине

Я отолью винища из Граальих чаш

И шабаш заверчу на весь этаж!»

Это пою, конечно, не я, а домовой‚ ворующий у соседа яблоки из холодильника. С соседом он дружит — недавно они даже скинулись вместе на кулинарную книгу. У меня он воровать боится, но пакостит как может — поет песни, бузит, мешает думать, молиться и просто спать. Скорее бы переехать на Новую Квартиру...

Мне не хватает наших бесед — я ожидаю встречи, надеюсь на встречу.

Обнимаю,

Ваш Д.

[6] - скрытое пророчество о войне в Дагестане, которая началась год спустя и переросла во 2-ю Чеченскую

26.10.98

Здравствуй, Дима!

Привет из тяжелой, темной Москвы!

У меня появилась привычка подходить к ларькам со свежими «Птючами», которые выходят теперь очень часто, и читать «письмо редактора». Такая форма общения. Последние два письма обратили мое внимание какой-то странной серьезностью тона. Особенно второе. В нем наш друг пишет, что не любит все времена года, но особенно октябрь — когда хорошо думается и работается. В октябре что-нибудь обязательно случается. Так, пишет он, в октябре 1988, когда я жил у своего друга на Октябрьском поле (это к вопросу о памяти [7]), я привел туда незнакомых людей, они меня опоили и обокрали. Дальше в своем письме Игорь говорит, обращаясь к читателю, что журнал по-прежнему будет его (читателя) тормошить и дергать. Почему? Да потому, объясняет редактор, что мы — живые. И в нашей жизни очень важно сохранять внутреннее тепло, даже если ты сверху обтянут рыбьей кожей. Последнее заставило меня вздрогнуть — ведь в своем видении 1994 года я видел его именно таким — обтянутым какой-то чешуей... Еще редактор оповестил читателей, что со следующего номера концепция Птюча изменится. Половину места будут занимать постеры, музыка, бла-бла-бла, а другую половину — «серьезные аналитические материалы». Это обещание впервые за все эти годы пробудило у меня живой интерес. Что и как будет анализировать Птюч? Каким голосом и как будет звучать их серьезность? К каким ценностям и авторитетам они будут всерьез апеллировать? Это, если только не пустые слова, может быть весьма интересно.

[7] – в тусовочной квартире на Октябрьском поле события разворачивались в 1991 г. Понятно, что «опоили и обокрали» — вымысел.

28.10.98 Солженицын и Чехов

Когда я получаю очередное твое послание, у меня всякий раз возникает желание ответить тебе в тон или хотя бы прислать кусочек своей прозы...

Но, увы, тон твой подделать нельзя, а новой прозы у меня нет. Я вступил в какой-то новый отрезок жизни, и мне трудно даже расслышать свой собственный голос. Не то‚ что сконструировать чужой стиль, как легко бывало в далеком прошлом. И слава Богу. Поэтому пишу о том-о сем, бла-бла-бла, как выражается наш друг.

Кстати о птичках. В Москве открыли первый памятник Чехову – рядом с МХАТом. Солженицын пришел, положил цветы и сказал, что Чехов живет в каждом русском. У меня он, видимо, сидит в голове — голова страшно болит. Москва сейчас очень больна. Каждую пятницу здесь распинают Спасителя и насилуют Деву. И я, куря сигареты, попивая красное винцо и рассматривая цветные обложки журналов, на которых сплошь – даже на Огоньке — сисястые тетки, участвую во всеобщей оргии. 100 лет назад, когда Чехов не пустил Трех Сестер в Москву, наверное, было все то же самое. Лилит гуляет по томно-темной Москве и пьёт ее электричество, а наутро ее находят в чьей-то квартире полуодетую и мертвую с 12 ножевыми ранами. Но к вечеру, как и положено вампирам, она оживает и снова едет в своем БМВ навстречу огням электричества.

Но ужас заключается в том, что главные черти, как и представлял Достоевский, все как один заделались либералами. Распознать их простому человеку трудно. Их безошибочно распознают только фашисты, уверенно идущие им на смену. Русские фашисты прямо ставят своей целью борьбу с антихристом и его приспешниками. Но они слишком самонадеянны. Они будут думать, что борются с ним, а будут убивать людей. Черту ничего не стоит сменить серый костюм на черную рубашку. Может быть, тогда и наступит настоящая Ночь. А пока — остается только курить, попивать винцо, терпеть головную боль и смотреть на голых баб, пытаясь разглядеть Вечную Женственность.

Наркотики нынче уже не в моде — может быть потому, что кому-то они все-таки раскрывают глаза на особенности либерализма в России. Главный орган либеральной молодежи — журнал Птюч — уже не вербует грубо сторонников, нанося печати на руку и на лоб, но, оставив в прошлом тоталитарный дискурс, ратует за плюрализм. «Я не понимаю, — пишет редактор читателям, — вашей ненависти. Ненависти к себе, к журналу и к друг другу. Если вам не нравится наш журнал — покупайте и читайте другой». Действительно: либеральных изданий сейчас пруд пруди. Целый омут.

04.11.98 письмо и НОВЫЙ РАССКАЗ

Привет!

Посмотрел я на картинку, которую ты мне послал [8]. Это что, фотомонтаж? Я имею в виду — те самые журнальчики в скользких руках Билла — может быть, их все-таки как-то «вживили» в кадр? Если же это настоящая фотография, не подделка — ну... Знаешь, по-моему такое даже от нашего друга-редактора, бывшего педагога, трудно было бы ожидать... Т. е. он , конечно, спал с ученицами и сажал учеников и учениц на героин и ЛСД — но все-таки не первоклашек же, не с шести-семилетнего возраста... Хотя боюсь, что фотографию наш друг одобрил бы несомненно, и даже, быть может, присудил бы ей птюч-премию — выдрал бы перо из своего африканского павлиньего хвоста и отдал бы фотографу...

Летом наш друг прямо мне сказал, что его бог — это цивилизация. Помню, я зачем-то стал говорить ему о пользе границ между странами, народами, культурами — он меня перебил и сказал, что хочет, чтобы границ не было вообще — «пусть все перемешивается, на х...» — сказал мне Игорь, гуляя со мной по Покровке погожим августовским вечером — пускай не будет ни наций, ни народов, но зато везде будет цивилизация — небоскребы, офисы, ночные клубы, гамбургеры и скоростные лифты — вот это и есть абсолютный рай — и пусть все человечество — как один человек — катается в этих лифтах и клонирует самого себя.

***********************************************************

Так ты, значит, пишешь что в Москве-Третьеримье нынче по пятницам распинают и насилуют? Экое, брат, диво!

Посмотрел бы я на тех святош-москвичей, что делают это ТОЛЬКО РАЗ В НЕДЕЛЮ. Тогда, видно, прямая им дорога в рай. А Юрию Михайловичу Лужкову — в мэры Небесного Града.

Мы-то вот — каждый день, и в четверг, и в понедельник, и по пятницам – и насилуем, и распинаем в своих душах и Господа, и все Силы Небесные, а все ничего — и земля держит, и сходит с рук. Даже думаем о прекрасном и о вечности балакаем, а хванчкара с бордо бодро текут рекой на презентациях и званых вечерах.

*****************************************************************

Мой бывший однокурсник, Петя Левин, однажды заявил: «НЕДАВНО я изобрел котопьяно» — и стал подробно рассказывать, как из кошачьих шкур и хвостов соорудить музыкальный инструмент.

Я НЕДАВНО котопьяно не изобретал, а все же НЕДАВНО случилось нечто новое – я переехал на новую квартиру. Как бы мне рассказать про свое новое жилье так же пространно, как Петя Левин — про котопьяно?

Сегодня я ночевал там в первый раз — с еще не успевшим уехать бывшим хозяином и его собакой. В Триесте этой ночью довольно шумно праздновали Хэллоуин — праздник не то всех демонов, не то католических святых, не то вообще всех усопших от века латинян — каждый понимает этот день по-своему, надо полагать. Все бы ничего, но хлопание петард и совершенно недвусмысленные интонации в женских голосах, доносившихся с улицы, мешали спать собаке — и собака беспокоилась, подходила к моей раскладушке, будила меня, трогала передними лапами за плечо и, скуля, просила поделать что-нибудь с разгулявшейся за окном бесовщиной. Я, разумеется, ничем не мог ей помочь и в конце концов, разозлившись, выставил ее на балкон.

Поутру, не выспавшись, я завтракал в кафе Св. Марка в пяти минутах ходьбы от нового дома — и что же? Оказалось, что именно в этом самом кафе Джойс писал свой «Улисс»! Еще в этом кафе работал Рильке и даже Яуасимодо творил там свое неотесанное сумбурное «яуаси».

Потому-то я люблю кофейни больше музеев — ведь каждый музей — это как бы усыпальница (правда, порой, с весьма обширными, толковыми и даже вдохновенными эпитафиями и картинками покойников-фараонов), а кофейни умереть не могут!

Правда, в отличие от музеев, их иногда сносят бульдозером или переделывают в ювелирные лавки.

На одном из столиков установили кассовый аппарат двадцатых годов — Италия очень тоскует по временам Муссолини... Я и не заметил, как нарядный официант в бабочке и с белоснежным платочком в кармане обсчитал меня на полторы тысячи лир (что-то около доллара). Я остался вполне доволен, что живу поблизости от такого заведения...В портовый кабак я больше не пойду — там же одни трупы-туберкулезники из прошлого века, как я уже тебе писал. Зато у Св. Марка, я полагаю, мы скоро увидимся с Мали...

Рассказ Дмитрия Полякова «Встреча через год»

[8] – фотография Билла Клинтона, который показывает альбом с эротическими картинками американским школьникам 8-9 лет. В рамках программы «полового воспитания», надо полагать.

10.11.1998 Воля к спасению

Привет!

Пришел вот я 3 ноября на работу и получил сразу 2 рассказа. 1 – от тебя, а другой — от Левшина. Рассказ Л., действительно, другой, но сам факт совпадения примечателен. Он не писал давно — м.б., 3-4 года. И вот — новый почин... Твой текст назван Встреча..., его — Дудочка. Если у тебя действие происходит на небе, то у него — на земле. При всей вытекающей отсюда разнице, я бы рискнул найти общее. У меня от обоих текстов осталось общее ощущение Бездомности — безнадежное, с изрядной дозой релятивизма, у Л. и с некоей странной надеждой в конце у тебя… И там и там 2 героя, которые заблудились — где-то в воздушных пространствах Альп у тебя и в земле Гётеборга у Л. Эпиграфом к рассказу Л. я бы взял слова из твоего: Там, внизу, любовь превращается в парочку клякс, а по весне лишь сухая морковка остается от носа снеговиков... Эта же мысль, но, разумеется, в горизонтали (ведь Л. остается вполне светским писателем), выражена в первой строчке его текста: От фестиваля остался слой битого стекла на асфальте. Завтра и этого не останется... Весь рассказ перепечатывать не буду, но в этом, думается и нет нужды. Его заблудившиеся герои озабочены тем, как убить время жизни. Травестируется чеховский мотив свирели (некие неземные звуки, завораживающие жизнь). Герой Л. (тоже в меру автобиографичный) очень сердит на небо: Отвратно небо. Оно помойного цвета, и из этой помойки сыпется на голову мелкая водяная пыль, которую и дождем не назовешь... И у тебя и у Л., для довершения сходства, фигурирует банка. Но если твой герой поднимает ее с земли, то герой Л. долго пинает ее по земле ногой. Это банка из-под кока-колы, которая, по законам левшинского мира, ни во что, конечно, не превращается... Вот, пожалуй, и все сходства. В остальном ваши рассказы — небо и земля. Твой рассказ мне понравился... Но это, впрочем, не имеет значения. Что такое «я», чтобы что-то оценивать? Он теперь имеет самостоятельное бытие, и никакие «нравится — не нравится» его не касаются. Критерии «нравится — не нравится» к бытию неприложимы. Я хочу сказать, что сейчас я на свои собственные оценки стараюсь не обращать внимания. Потому что они, в силу самой своей оценочности, не могут задевать истины. Меня же, грешного, волнует только она...

Но голова моя все равно что-то фиксирует, и, если тебе любопытно, могу сказать, что этот твой текст, как и все последние, которые я слышал, — плод долгих размышлений и быстрого письма; что письмо это местами можно поправить, но в этом нет никакой необходимости, т.к. смысла и истины рассказа, вполне ясных мне, эта правка никак не изменит... Я также считаю, что писать подобные тексты сейчас — род своеобразного подвижничества. Скрытая цель здесь, как мне видится, — подвигнуть самого себя и по возможности читателя (который, судя по русскому интернету, у этого рассказа есть). Это самое главное. В этом тексте заложена воля к спасению, которая, мнится, сейчас последнее, что нам осталось и, возможно, единственное, что может позволить выжить в современном мире, сохранив образ и подобие... Эта воля к спасению (разумеется, абсурдная, вопреки всем очевидностям и в том числе очевидности самого себя, 78-летнего) может быть последней тонкой гранью, за которой начинается безграничная любовь к цивилизации...

Я надеюсь, что твой рассказ наконец-то подвигнет и меня взять в руки оружие, которым мы раньше так хорошо владели, состоя на службе у Великого Князя и Большого Друга этой цивилизации, и которое сейчас просто необходимо повернуть против них... Только хватит ли сил, воли и чистоты? И будет ли выделен на это порох и свинец благодати? В любом случае за рассказ тебе спасибо.

Что ты, кстати, думаешь, если я переведу его на русский язык и попробую опубликовать — для начала в том же интернете — и, возможно, вместе со своим рассказом, если он подоспеет? Ответь обязательно. Я знаю в интернете несколько мест, где твой текст был бы уместен. Кроме того, в ближайшем будущем я планирую открыть нашу с Яной Веб-страницу [8]. Там вообще бы выделилось какое-нибудь особое место, которое (в смысле — что туда класть) могли бы мы придумать вместе. А?

С разрешением конфликта в Косово политический пыл постепенно с меня спадает. Я по-прежнему покупаю каждый день Независимую, но она с каждым днем для меня все пустее. Я понял про себя, что мне интересны в политике лишь духи Войны и Перемен. Если же их нет... Так незаметно я стал революционером. Наверное, это тоже один из признаков старости.

Что касается Клинтона, то даже если это монтаж (что сразу приходит всем в голову и в чем я сомневаюсь), то тогда это – произведение искусства, которое более реально, чем сама реальность. Может, ты как знаток поправишь меня, но, по-моему, это настоящий символ Америки. Идентичный статуе Свободы. Я неправ?

Да здравствует Любовь и храни тебя Господь!

Твой И.Б. Привет от Яны. Увидимся.

[8] – прошло, однако, 5 лет, прежде чем это случилось...

17.11. 1998 Изменения во Времени

Как хорошо прийти на работу, открыть почтовый ящик и вместо пустоты обнаружить твое письмо.

Привет!

Получение письма всегда маленькое чудо. Сама чудесность чуда, может быть, состоит в том, что какая-то вещь, которая казалась не имеющей к тебе прямого отношения — о которой ты читал или слышал — вдруг начинает непосредственно касаться, и ты чувствуешь свою связь с миром, со всем, что происходило и будет происходить. Чудо в том, что событие, история начинают, как сон, происходить лично с тобой. Обычно же мы живем как бы в стороне от мира и кажется, что мир никак не заинтересован в нас‚ как в школе, когда готовишься к каждому уроку, а Учитель почему-то не спрашивает и не спрашивает, и в конце концов ты перестаешь готовиться. Какой смысл? — думаешь ты. Даже если он спросит меня теперь, ведь он уже не узнает, как хорошо я был готов тогда и как я хотел ответить ту тему. А эта, новая тема мне уже не интересна. И очень трудно понять, что для Учителя ничего не меняется, что ему важно, чтобы ты был готов ответить любую тему… Ты хочешь, чтобы Учитель спросил с тебя твой талант, но ты сам не знаешь, какой у тебя талант. Раньше ты, например, думал, что ты поэт. Но есть ли у тебя сегодня хотя бы один стих, который не стыдно было бы показать Учителю? Нет. Но зато у тебя есть много таких, которые ты с удовольствием уничтожил бы, но они уже лежат у Учителя на столе. Кто же ты после этого — поэт? А кем ты считаешь себя сегодня?

Мы живем во времени, и с каждым годом это все менее выносимо. Все дробится на части. Ни на чем нельзя остановиться, ни одно состояние нельзя зафиксировать, если хочешь продолжать жить. Даже если ты выработал к чему-то какое-то правильное отношение, через некоторое время можно быть уверенным, что это отношение изменится. Любые мысли со временем заменяются на противоположные. Имея твердость и легко справляясь с искушением в один момент времени, поддаешься ему в другой момент.

Раньше под влиянием книги «Война и мир» я думал, что любые изменения — это хорошо. Теперь я бы и рад не меняться, но во времени это оказывается невозможным. А сколько проходит времени, прежде чем самая простая идея, которая созревает в голове, как молния воплощается во времени! 15 окт. — исполнился год, как мы работаем над фильмом. А обсуждение его (со всеми деталями) заняло 1 вечер! Главное, тот 1 вечер и этот год — одно и то же... Просто, чтобы воплотить миг вечности, уходят годы.

Окончено еще одно дежурство. Пора мне спать! Крепко обнимаю и жду новых писем. Буду и сам писать.

Твой И.Б.

18.11.98

Перевел твой рассказ на русский язык. Возникло несколько вопросов, которые я и хотел бы сразу тебе задать.

Во-первых, слово «республика» ты пишешь «режпублика». Ты хочешь подчеркнуть здесь значение «резать» или это опечатка?

[…]

5. Несколько озадачили меня БаБа Яга с Вечной Прожидью и зловещий кришнаит. Насчет первого — я бы оставил просто: «забывая, что ты уже не девушка». Так, по-моему, даже острее. Или тебе важна эта Баба Яга? Тогда объясни, ради Христа, что это такое??? Что до кришнаита, то они бывают, по-моему, какие угодно, но не зловещие. Такого мне почему-то не представляется. Ну, я не знаю, глупые, равнодушные, возбужденные... Но зла, как я его представляю, они вещать не могут. Не тот масштаб. Они же обессилены своим вегетарианским благом и своей нескончаемой скороговоркой, которая, правда, воплощает ту же идею, что и великая Иисусова молитва, сильнее которой, наверное, ничего в этом мире (а, может, и в том) нет. По русскому пониманию, кришнаиты скорее безобидные дурачки — дурачки, но такие особые, блажные или блаженные. Просто дурь им в голову вступила, блажь, притом блажь религиозная. Ты, сынок, держись от них подальше, но не бойся их — они мухи не обидят.

Вот какие в моем представлении кришнаиты. Может, ты заменишь эпитет? Или ты действительно видел зловещего к.? Тогда расскажи, какое зло он вещал.

[…]

Ты, пожалуйста, извини меня за это школярство. Просто я твою фразу об исправлениях воспринял как задание... Совсем не такое, как во времена Минималиста, когда мы с приятелем, что два хирурга, препарировали живые тексты, как трупы, а потом еще выпускали их побегать и выдавали искусственные куклы за одушевленные существа… Теперь я чувствую себя скорее скромным переводчиком, который пытается как можно точнее уловить все оттенки полученного им сообщения, чтобы передать его дальше... С Божьей помощью и с твоими поправками, я думаю, в скором времени размещу эту Встречу в соответствующем месте.

19.11.1998. Вопросы и сомнения

Дорогой Илья, спасибо за письма, раздумья, комментарии, признателен за вопросы и сомнения. Последние дни были для меня крайне утомительными, поэтому я и не писал тебе ничего. Я работаю сейчас над очень важной статьей — неожиданно выяснилось, что тема, над которой я работаю, интересует многих «больших людей» — и я моментально оказался под прицелом тех самых «вопросов и сомнений», мне приходится посылать е-мэйлы, спорить, доказывать правоту — а прав ли я? При этом приходится печатать текст, вставляя в него математические символы с помощью особой программы — на редкость отупляющее занятие...

Мои ответы на твои комментарии — в конце письма, а пока — не то новое письмо, не то новый текст.

**********************************

Вопросы и Сомнения

Вопросы? Сомнения?» — еле слышно улыбаясь, спросил меня лектор-математик Игорь Агафонович, окончив первую в моей жизни лекцию...

Была первая лекция, мой первый день в институте — уже кончалось, уходило детство, в дымке того осеннего дня уже таял Отец и маячили обманщики-друзья, а я, студент-первокурсник, еще этого не понимал... Я ничего не ответил ему.

Игорь Агафонович, улыбнувшись чуть слышнее, вышел в коридор, скрючился по-старчески — и так, сгорбившись, заспешил на электричку — ему, подслеповатому, не привыкать к неброской дымке, к подмосковной осени, к листьям на дороге и лисьему небу... Напротив — уже скоро, скоро пора тебе будет, Агафоныч, понемногу отвыкать от этой чехарды...

****************

Прошлым летом в Риме я встретил отца, которого не видел уже много лет.

Мы подвыпили с ним в Трастевере, на площади Святого Фомы, в трактире «У Апостола». Трастевере — это римское Замоскворечье, ведь Тевере — это Тибр, там грязные узкие улочки, уютные трактиры и много сытого бездомного зверья — кошек и собак. Вместо фонарей над головами прохожих — веревки, на веревках сушится белье и призывающе хлопает, хвастаясь своей омытостью и чистотой... Мы подвыпили с отцом в Трастевере — и хотя нас давным-давно разделил туман-Агафоныч — но то ли от мокрых одеял над нами, то ли оттого, что над выпитым нами пивом сам Апостол наколдовал — как будто не бывало в тот вечер между нами того Агафоныча-старика, разделявшего нас.

«Ты что — думал все эти годы, что я ангел? Я не ангел»,- сказал отец и рассказал мне не вполне печатный анекдот. Рассмеявшись, мы зашагали по мосту через Тибр, в сторону Фламинио и Ватикана. Еще не истек краткий римский закат — громада Сан Пиетро с фресками Гиотто еще отбрасывала тень.

«Я все еще не бес и не привидение», — как бы взывал к нам Ватикан и в доказательство отбрасывал тень.

-Мне плохо спится в это лето. Чтобы заснуть, я читаю Мандельштама. Позднего. Второй половины тридцатых — когда он уже стал невменяемым.

-Да, поздний, поворонежский Мандельштам и есть самый лучший и самый близкий. Мы все родом из того Поворонежья.

-В последние свои годы он совсем сбрендил. Когда тебе было двадцать лет, я боялся, что ты, мой сын, сбрендишь точно так же. Но нет — тебе уже двадцать семь, а ты еще ничего. А вот Мандельштам — не удержался, и — прочь с катушек. Я читал, что он спутался с космистами на старости лет — они его и довели до помешательства.

-Космисты? Я о них слышал. Главным среди них был, кажется, Федоров.

-Да! Они бредили космосом и светилами, как алкаш бредит водочной наклейкой. Я и Федорова недавно читал перед сном. Это был редкостный враль, мечтавший о вечности.

- Этакая помесь деиста с Бароном Мюнхгаузеном, ты хочешь сказать.

-Вот, вот! Он думал, что человек после смерти становится как бы лучом света и галопом носится по Космосу — будто он и не покойник, а боевой конь.

Думал Федоров-лжец,

Что мертвец- это ржец —

Жеребцующий Ржец

И Космист-Трубочист.

Еще Федоров был... просто дурак. Он думал, что если донельзя растянуть пространство и удлинить время — то получится Вечность. Не знал, что у Бога в Вечности ни пространства, ни времени просто нет.

-Какой же он глупый, этот Федоров! Ведь и первоклашке ясно, что на Небесах ни времени, ни пространства быть не может. И не Господь ли Сам сказал: «Будь как первоклашка»?

-Он сказал: «Будьте как дети». Первоклашка-то, наверное, не один был у Него.

-Теперь я понимаю, почему Мандельштам написал в самом красивом своем сочинении, незадолго до смерти:

«О как же я хочу,

Не чуемый никем,

Лететь вослед лучу

Где нет меня совсем

А ты — в кругу лучись,

Другого счастья нет

И у звезды учись,

Тому, что значит свет»

Если бы не Федоров, он бы этого не написал. Удивительно, как глупые учения вдохновляют на красивые стихи.

-А круглый балда наставляет ссыльного поэта.

-Вот и гостиница Твоя, Отец! Пора прощаться. Спокойной ночи. Встретимся Осенью.

-До встречи. Я обязательно навещу тебя в Триесте. Встретимся Осенью. Если не приеду до Зимы – запасайся дровами, угольком и выкручивайся сам. Уже близко время, когда полдень будет чернее полуночи, а причащаться можно будет не чаще раза в год.

***********

Осень. Январь.1999 год.

-Отец! Отец! Вот мы с тобой и в Триесте. Но нет, до Триеста отсюда далеко — не меньше пятнадцати миль. Может быть, еще больше. Может быть, Триеста нам вовсе уже не видать.

-Пятнадцати?- переспросил меня отец, выделяя букву «я» — Ну нет.

По окольному пути —

Четыре километра,

По короткому пути

Туда и вовсе не пройти.

-Отец! Как темна эта ночная станция Мирамаре, станция на высокой горе над морем, без фонарей! Днем, должно быть, тут очень красиво.

-Тут и сейчас красиво. Посмотри на эту милую сторожку-вокзал, ее построили венгры еще в прошлом веке. По дороге сюда тебя, должно быть, чуть не съела собака.

-Не съела. Но как она лаяла на меня! На эту станцию ведет крутая лестница. Я поднимался по этой лестнице, изнемогая от больных ног, и вдруг — откуда ни возьмись — эта огромная собака с безумными глазами — прибежала и залаяла на меня: «Не Яков! Не Яков!». Трудно подниматься вверх по лестнице, когда тебе в самое ухо кричат такие слова. Это почти мытарство.

-Теперь ты понял, как трудно было твоему отчиму?

-Да! Я встречался с ним во сне, в первое лето после его смерти. Он был очень помятым и утомленным. Я спросил его: «Это из-за мытарств?» Он ответил, что пять мытарств из двадцати были особенно тяжелыми и совершенно выбили его из сил.

Когда я проснулся в то утро, рассвет был пасмурным, было уже поздно, вовсю сновали автобусы, под окном продавали газеты, кипела жизнь... Мне стало неловко — за себя и за газетчиков. Я лежал под одеялом, и мне было тепло. Разносчикам газет, увлекшимся своим ремеслом, тоже было не холодно. Холодно было в то утро лишь отчиму — в Тартаре.

-Ты глупее Федорова. У ада нет времени, а утро — едва заметно. Плевал твой отчим на газетчиков. Скоро вы с ним встретитесь. А мы с тобой расстанемся. Эта станция – наша прощальная пещера. Помнишь — когда мы расстались в твоем детстве — на прощание ты построил мне снежную пещеру? Тебе было девять лет. Девять лет мы были вместе, я брал тебя гулять в лес. Когда тебе было девять лет отроду, мы расстались — тебя покинула Благодать. В день прощания я в последний раз взял тебя на прогулку в лес. Я оставил тебя на заснеженной поляне, сказав на прощание «построй мне пещеру. У нас с тобою — длинная дорога, нам негде остановиться. Построй снежную пещеру — мы в ней остановимся на ночлег. А потом я прибегу, скажу «раз, два, три» — при слове «раз» склонится к закату день нашего прощания. Затем будет «два» — самое длинное, самое ночное число, число-приют, число-консьержка, число — собачий лай. После числа «три» приедет поезд, а дальше — неизвестно. Уже прошло «раз» — в лесу, у деревенского кладбища, у Киселевки, у могилы , заваленной хворостом. Рядом со свежей могилой двух рано умерших деревенских девочек — Светланы и Надежды — ты вырыл в снегу пещеру, Мой дом, обнес ее забором-хворостом, могильным хворостом. Потом было число «два» — твоя кладбищенская жизнь, занесшая тебя в Рим и в Апостольский кабак, и Федор Федорович Федоров — три Федора, от которых ты ослеп. А теперь, мой сын, мы с тобою накануне поезда — числа три — быть может, еще чуть-чуть — и не увидимся уже. Молись, чтобы я, Машинист, уговорил проводника.

****

Отец разбил стекло, и мы забрались в сторожку, чтобы перекусить и посидеть до прихода поезда и беседы с проводником. В сторожке не было ни стульев, ни стола, ни паркета – один каменный пол. Отец мой расстелил газету и положил на нее бутерброд.

-Ешь, дитя мое, ешь! Ешь, пока не приехал Проводник!

Несколько мгновений я колебался — все-таки я был в иудеях уже много лет и на голове моей была хасидская шляпа. Наконец голод пересилил — я снял шляпу, выбросил ее в разбитое окно, пригнулся к каменному полу — и ощутил во рту давно забытый вкус ветчины.

17 Ноября 1998

Мои комментарии к ПРОШЛОМУ — в следующем письме.

19.11.1998 Комментарии к ПРОШЛОМУ

Дорогой Илья,

Итак — обещанные комментарии к прошлому (я немного тороплюсь, т.к. уже 11 вечера, а пополуночи — поезд в Триест от станции Мирамаре (уже тебе известной из рассказа) — не опоздать бы на него...

[…]

> > По-прежнему ничего не читаю. Хорошо, если одолеваю 1 страницу

> > Федорова в день. Замечательный мыслитель! Он пишет о причинах

> > небратских отношений в мире, о Европе, о Канте, о необходимости

> > единого общего дела для всех людей земли. Таким делом, как он

> > считает, могло бы стать воскрешение умерших отцов.

Про Федорова и рассказ. А умерших отцов, если уж он их так хочет воскресить, можно и клонировать. Общий друг поможет в плане идеологического осмысления...

> > Перевел твой рассказ на русский язык.

> > Возникло несколько вопросов, которые я

> > и хотел бы сразу тебе задать. Во-первых, слово «республика» ты пишешь

> > «режпублика».

Да, да — РЕЖЬПУБЛИКА!

Это не опечатка.

Причем после буквы «ж» — мягкий знак.

[…]

> > Третье. Когда герой спрашивает Мали, отчего она постарела

> > (в конце), она прямо не отвечает. Считать ли ответом то, что она

> > говорит об имени и крещении?

Да, именно так. Передоверив свое имя другому лицу (причем не вполне благонадежному для Неба — гуру), человек быстро старится и тускнеет, не так ли?

> > Но тогда, может быть, высказать это

> > более ясно?

Возможно. Вставить что-то вроде фразы «Ну, вот я и состарилась». Но, может быть, это и не обязательно. На твое усмотрение.

[…]

> > Несколько озадачили меня Баба Яга с Вечной Прожидью и

> > зловещий кришнаит. Насчет первого — я бы оставил просто: забывая,

> > что ты уже не девушка. Так, по-моему, даже острее. Или тебе важна

> > эта Баба Яга? Тогда объясни, ради Христа, что это такое???

Нет, конечно же Баба Яга важна!!! Ведь это женский образ вечного путешественника! Есть мужской — Вечный Жид. А есть женский — Баба Яга с Вечной Прожидью.

> > Что до кришнаита, то они бывают, по-моему,

> > какие угодно, но не зловещие.

> > Такого мне почему-то не представляется. Ну, я не знаю, глупые,

> > равнодушные, возбужденные...

Если даже они и не зловещие, что плохого в том, что в рассказе, где присутствуют иные Миры, образ не соответствует повседневному архетипу? А потом — как сказать? Где будут кришнаиты, когда придет антихрист? Не донесут ли, подскажут ли кому, что на руке и на лбу у тебя нет определенного числа? Кто знает? Во всяком случае, нет сомнения, что кришнаиты знают ходы и выходы в некие боковые миры и причащаются некоторым энергиям. Что это за миры, откуда эти энергии? От Бога ли? Глубоко в этом сомневаюсь. Подозреваю, что как раз все наоборот.

> Но зла, как я его представляю, они

> > вещать не могут. Не тот масштаб. Они же обессилены своим

> > вегетарианским благом и своей нескончаемой скороговоркой, которая,

> > правда, воплощает ту же идею, что и великая Иисусова молитва,

> > сильнее которой, наверное, ничего в этом мире (а, может, и в том)

> > нет.

Ну вот, видишь — мы уже пришли к понятию «антитип». Антитип Иисусовой молитвы (кстати, я лишь в последнее время, да и то, несомненно, пока еще крайне слабо, начал чувствовать ее великую силу). А ведь Зверь и его царство — это тоже антитипы.

>>По русскому пониманию, кришнаиты скорее безобидные дурачки —

> > дурачки, но такие особые, блажные или блаженные. Просто дурь им

> > в голову вступила, блажь, притом блажь религиозная. Ты, сынок,

> > держись от них подальше, но не бойся их — они мухи не обидят. Вот

> > какие в моем представлении кришнаиты.

Ну, русское понимание вообще не далеко всегда верно. Хотя, несомненно, во многом вернее итальянского, ничуть не слабее еврейского, а по сравнению, скажем с немецким — так просто небо и земля. Про американское не говорю — невозможно говорить о несуществующем и о Великой Пустоте.

Хотя, скорее всего, вообще трудно говорить о каком-либо понимании чего-либо. Когда русский человек, причастившись в Воскресенье, отучится по понедельникам призывать домового, лешего или Зюганова, чтобы пособил ему починить протекающий туалет... Когда перестанет верить тому, что Аргументы и Факты пишут про Любовь... Когда вообще перестанет сидеть на двух стульях — на одном из которых лежит газета «Московский Комсомолец», на другом — газета «Завтра» или «Православие или Смерть»... Когда еврей поймет, на месте небезызвестной иерусалимской развалины когда-нибудь выроют котлован для Мерзости Запустения... Когда кто-нибудь вообще хоть что-нибудь поймет... Вот тогда и поговорим о понимании.

> Может, ты заменишь эпитет?

Ни в коем случае!

[…]

> > Ты, пожалуйста,

> > извини меня за это школярство. Просто я твою фразу об

> > исправлениях воспринял как задание...

Илья, большое тебе спасибо, на самом деле я очень тебе благодарен за труд. Твои замечания (даже те, с которыми я не согласен) меня заставляют думать и многое пытаться осмыслить или четко сформулировать — это очень важно. С нашим другом, кстати, у меня никогда ничего похожего не получалось.

Большое спасибо.

Храни вас Господь — и до скорой встречи!

Ваш

Д.П.

02.12.98. Фёдоров и Рождество

Дорогой Илья!

Прошло несколько дней после твоего послания, и Рождество, кажется, уже чувствуется и здесь. Нет, конечно, Рождества здесь нет и не будет — не будет его даже и 25 декабря — в тот день разве что в Триесте не будут ходить автобусы, и мне трудно будет добираться до работы.

Рождество сюда не приходит.

Но вот ветер, ураганный ветер, который дует уже неделю с моря, со стороны Словении, ветер, который несется‚ несется, обгоняя грязные грузовики из Любляны и Загабрии — как пахнет этот ураган, по-волчьи огрызаясь кораблям! Ураган этот пахнет детством. Улицами Троицка.

Я тебе рассказывал про Троицк? Во многом это место – противоположность даче, поселившейся у вас в кино. В этом месте Рождество долго сохранялось и тогда, когда его прогнали с Запада и с Востока — с Востока — пулями и Гайдаром, застреленным в 41-ом у захолустного разъезда; с Запада прогнал его бог Ватикан — тот самый ватиканчик-Ватикан, временами гадливо-давящий, временами улыбчивый и гуманный, временами пыточник.

Как же он прогнал Рождество? А вот как: мраморным половником. Раздает он этим половником дух в виде каши, и возлагает руки на толпу. Рождество на это посмотрело и больше уже на Запад не приходило. На Востоке же долго еще оно, бездомное, гуляло в виде зимнего ветра. В Троицке моего детства его снежный запах был особенно сильным под Новый Год. Еще не пошел под корень сосновый лес у Поливанова, даже еще и не нужно было вспоминать о Символе по утрам, чтобы верить, что жизни не будет конца; не нужно было быть богословом, чтобы понять, что это за птица такая — Невечерний День.

Прошли годы. В воздухе запахло уже псиной, а не елками — пришел второй пес-Гайдар, и тогда рассудило Рождество, что лучше ему и с Востока уйти, уже надело шубу, щелкнуло замком, и вот-вот отряхнет оно прах и заскрипит снег у подъезда...

*****************************

Знаешь, в Федорове меня покоробило не само язычество, а то, что его язычество — слишком далеко от Афин. Была ведь некогда теплота и в язычестве афинском, наверное, именно из-за этой теплоты его ведь даже и Св.Апостол Павел не проклял, но, скорее, просто пожурил — за то, что оно, догадавшись о Неведомом Боге, дальше не потрудилось рассуждать.

И если поэт-Аполлон или философ-Дионис расположились среди скал, запивают вином терпкую оливковую ягоду — в этом, наверное, нет большой беды. Беда приходит, когда, покинув скалы у Пирея и отправившись на север, язычество от холода и неустойчивый ветров теряет даже то относительное тепло, которое имело. И вот, гуляка Посейдон — уже не подвыпивший морской балагур, но неотесанный бес Перун, жестокая деревенщина. И Дионис уже не тот веселый гуляка без царя в голове, почти по-евангельски не пекущийся о завтрашнем дне...Но ненасытный Молох-наркоман. Или же поселковый урил, набивший морду однокласснику из сельского ПТУ на танцплощадке.

Так и Сокольники между 90 и 92 годами далеко на север в своем язычестве забрели...

И Федоров, толкующий о лучах — будто бы тот же Платон, только Государство свое хочет не в Афинах, а вдоль Владимирки устроить. Но в том-то и дело, что о Государстве и обществе только поблизости от Афин и можно помечтать — ведь там теплое море. Помечтай-ка о них, не доезжая до Перми — и сразу потянет тебя чужие могилы ворошить, мертвых воскрешать. А какое у него право будить усопших? Возвращать в эту лютую жизнь-каменоломню тех, кто сподобился уже упокоиться и удалиться от нее? Он, что ли, мертвых этих провожал в Вечность? Разве у него ключи от смерти и жизни, от Иерихона и Иерусалима? Нет. Так что, уж если поет или философ не могут не быть полуязычниками, пускай держатся поближе к Афинам и Средиземноморью, а не к Нилу.

Конечно, хорошо, что Федоров не создавал сект. Потому он и не Лев рыкающий, а всего лишь солнечный Зайчик.

Просто иные слова и утверждения — особенно такие, как о воскресении усопших (как будто бы это дело человека) имеют недобрую магическую силу и чрезвычайно опасны. А так — я вовсе на него зла не держу и, конечно, меньше всего гожусь на роль ветхозаветного пророка, чтобы его как-то осуждать.

*****************************

Я тоже мало читал в эту осень.

Даже газет. Итальянские газеты необычайно скучны, а общеевропейские и некоторые русские (типа Аргументов и Фактов), которые мне здесь попадались, воняют антихристом, общечеловечеством и демократией (только Аргументы и Факты делают это очень уж провинциально, да еще не прочь и о любви поболтать). К моему удивлению, попалась мне тут однажды и Литературная Россия — довольно левая газета, только очень уж немощная и просто глуповатая.

Из двух спорящих, как известно, один- дурак, другой — подлец – вот именно так, по-моему, наши левые спорят с либералами...

Открыл некоего любопытного поэта по имени Яцяуес Преверт — это, конечно, совсем не откровение, но так — просто обратил внимание и взял на заметку.

Дует, дует ураганный ветер и ноет по углам, хоть и не минус 30, как в Москве, но все равно ниже нуля. Ветер гоняет по морю белую поземку, воет как третий пес-Гайдар, и чувствуешь себя немного полярником...

Да! Еще читаю сейчас Св.Иоанна Кронштадтского — он очень светел, и очень помогает как-то держаться на плаву. Леонтьев мне наскучил давно, его хватило на несколько римских вечеров в кафе с телескопом.

Думаю, что приеду в Москву под Новый Год.

Не болейте!

Храни вас Господь!

Привет Яне и Софии.

Ваш

Д.

16.12.1998 «Я хочу»

Человек предполагает — Бог располагает, как говорит герой нашего фильма, Александр. Думал я, что последнее мое письмо только предисловие к следующим, которые собирался вскоре отправить тебе, ан нет. Суета, а затем болезнь — вроде бы и малая, но затяжная, длящаяся до сих пор, — а после какие-то малопонятные праздники мнимого «Закона», называемого в насмешку основным, принуждающие людей не ходить на работу, — все это отдалило сроки моего письма. А я даже и не попрощался с тобой тогда. Что ж! Пусть и не будет прощания — Здравствуй, дорогой друг! Приближается Рождество; скоро ли мы увидимся? Скоро ли разделим за столом хлеб, рыбку и вино? Встретим ли новы год вместе?

Я написал в первый раз рождественскую сказку для детей — и ее ставит моя сестра в школе, где учится моя племянница. Сказка, может, и не Бог весть что, но я все равно ей рад. И я не хотел бы читать эту маленькую сказку нашему другу, великому сказочнику, даже если бы он вдруг попросил. Не только потому, что он наверняка нашел бы ее слабой — это, м.б., теперь звучало бы как комплимент — но потому, что, надеюсь, наступили времена, когда мы пишем разные сказки. И герои наших сказок разнятся. Мой герой — Храбрый Заяц, а его герой — Игорь.

Недавно в интернете я нашел слова, аллюзией на которые (неважно — сознательной или нет) являются слова того Игоря из сказки. Если помнишь, он все время говорит: я хочу. Точно процитировать не смогу — не хочу лишний раз заглядывать в то несветлое место, — но там, после антитекста «Отче наш», от лица египетской «богини» Нут говорится примерно такое: кто познал принцип «я хочу», тот познал все, тот бог. Это, м. б., самый темный текст из всех написанных или во всяком случае из прочитанных мной. Записал его Алистер Кроули, культовая фигура для Птюча и рэйва в 94 году наряду с Берроузом, Маккеной, Лири и т.п. Очередное попадание в яблочко, которое совсем, совсем не радует. Ведь я, правда, больше не испытываю никакой вражды в отношении друга. Сильные чувства прошли — не знаю к добру это или нет, но факт. Однако что ни напоминание — то прямо дрожь берет. В прошлом письме я собирался тебе рассказать об очередном письме редактора. В нем содержится история о том, как редактору позвонила девушка, которую он, как пишет, любил 5 лет. У нее была большая грудь (важная подробность для читателя). Когда она смотрела на него, он видел в ее глазах море любви, но когда она смотрела на других, он видел в ее глазах тоже самое. Тогда это его огорчало. Теперь же он повзрослел и понимает: она была права. Красота должна принадлежать всем. Глупо быть собственником.

Далее редактор предлагает всем заняться групповым сексом (хотя бы через журнал) и в заключение пишет: в общем, на свидание я не пошел. И не потому, что боялся увидеть девушку, которую когда-то любил, старой и некрасивой. А ПОТОМУ — так и пишется огромными буквами — ЧТО Я НЕНАВИЖУ ВОЗВРАШАТЬСА В СВОЕ ПРОШЛОЕ. И ВАМ ТОГО НЕ ЖЕЛАЮ.

Такие вот лирические письма редактора пишет теперь наш друг. Наркотики нисколько не испортили его стиль. Пишет он по-прежнему хорошо, связно. И все об одном. Думаю, ты узнал девушку. Не удивлюсь, если в действительности они встречались, и ничего не вышло, как тогда, в квартире на Октополисе с другой любовью. Или если никто редактору не звонил, и он все это придумал, чтобы высказать свои взгляды на Красоту и Любовь.

Пишу все это и невольно думаю, что даже простое прикосновение к другу в виде рассказа о нем, рождает грех. Пишешь, отстраняешься от него и волей-неволей начинаешь себя чувствовать таким праведником, который все понимает, что даже противно. В действительности я не сужу его — не мне останавливать его перо, во всяком случае не сейчас... А, м. б., наоборот — пришло время борьбы?

[В декабре-январе 1998-99 И.Б. и Д.П. встречались в Москве





Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019