21 июля 2018
Правая вера
Древлеправославие

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Владимир Карпец
14 июля 2004 г.
версия для печати

Сподвижник инока Никодима

О Якове Стефановиче Беляеве (1751-1792 гг.) известно не так уж много. Тем не менее, в истории усилий по преодолению церковного раскола и учреждения Единоверия в XVIII веке человек этот занимает весьма значительное место...

Он не только подвижник и действователь соединения, но в еще большей степени – писатель, начетчик, историк. Когда русская летописная традиция была насильственно прервана, он пытался ее продолжить. Это вообще характерно для времени после раскола. Уже упоминавшийся В.Г.Сенатов приводит обычный случай. Губернатор объезжает деревни. «Кто живет?» -- «Раскольники». – «Грамотные есть?» -- «Есть». – «Сколько?» -- «Все». Едет в соседнюю. «Кто живет?» -- «Православные». – «Грамотные есть?» -- «Есть». – «Сколько?» -- «Двое». – «Кто?» -- «Поп да староста». И дело здесь не только в свойственной старообрядцам трезвости и любви к книге, хотя и в этом, конечно, тоже. Дело еще и в тревожном «исчезновении» истинной русской аристократии – вспомним эти мотивы у Клюева, у Мусоргского… В недавно опубликованных неоконченных трудах о.Павла Флоренского мы находим загадочные упоминания о многие годы шедшем «уничтожении крестьян-Рюриковичей». Разумеется, мы ничего ни о ком не утверждаем – родословия сожжены и развеяны, но как муромский купеческий сын мог написать более десятка книг чистым и богатейшим языком, когда придворные одописцы едва знали по-русски, впрочем, сами в том признаваясь («Не может вымолвить язык…») ?

Яков Стефанович Беляев родился в Муроме в семье «незаписного» старообрядца. Что это означает? При Петре I все старообрядцы должны были «записаться раскольниками». Это давало защиту от преследований, но предполагало особое налогообложение и поражение в правах. На «записных» смотрели как на исповедников древлего благочестия, готовых к бегам и гарям. Но и когда старообрядцы записывались «православными», они ни от чего не отрекались и нисколько не лукавили, поскольку и были таковыми, причем гораздо более, чем приезжавший их переписывать чиновник, раз в год говевший ради справки. Таких «незаписных» было едва ли не пол-России, а к востоку от Москвы, от Владимирщины до Сибири, и более. Местные священники, как правило, сами сочувствовали древлему благочестию, самостоятельно, как умели, отчитывались за свою мнимую паству. Порой такими «незаписными» были монастыри и даже крупные, с общероссийской славой, не говоря уже о скитах.

Отец Якова Стефановича Стефан Иванов Беляев принадлежал к ветковскому согласию и славился, как и дед, странноприимством и нищелюбием, а мать, постница и молитвенница, посвятила жизнь богадельням, тюрьмам, «странным и хворым». По собственнему признанию Яша был у нее любимым сыном, и она наставляла его даже и в зрелые годы.

В 1773 году, 21 года от роду Яков Беляев поселился в Покровском Стародубском монастыре. Иноком он, однако, так никогда и не стал, оставшись бельцом. Перед поступлением в монастырь над ним был совершен чиноприем через миропомазание. Связано это было с тем, что происходил он из «незаписных», а, следовательно, с точки зрения старообрядцев, формально принадлежал к еретикам второго чина. Впоследствии Яков Стефанович вспоминал об этом с неудовольствием; более того, резкое неприятие «перемазанщины» и было тем, что сразу же объединило его с иноком Никодимом. Осознание им неправды «перемазанщины» соединилось с наблюдениями над безконечными раздорами среди стародубцев и ветковцев. Сразу же он отслеживает в поповщине пять отдельных «церквей»: 1) ветковской, 2) диаконовской, 3) епифаниевской, 4) чернобыльской, 5) перемазанской, из которых каждая считает одну себя истинной Христовой церковью и, несмотря на полное единство в учении, проклинает все остальные. О безпоповцах и говорить нечего, хотя и у них догматика столь же православна. Но самое главное – единство в учении со старообрядцами он быстро усмотрел и у Церкви Великороссийской. Отсюда следует неотменимый вывод – отход от нея есть неправда. Более того, Яков Стефанович быстро пришел к выводу о том, что нельзя отделяться от Церкви ни за какие грехи, даже смертные (каковыми он, безусловно, считал реформы XVII века), если Поместная Церковь не осуждена Вселенским собором, -- а такового более быть не может. В этом, по мнению Беляева, и состояла главная ошибка старообрядцев, безусловно правых во всем остальном. Это последнее не менее важно – какую-либо возможность принятия для себя новин XVII века он отвергает без сомнения. Все эти мысли Яков Стефанович высказывает в написанных им позднее книгах «Путь истинный» и «Спасенное средство», при этом указывая, что зародились они именно в пору юношеского послушничества.

В Покровском монастыре Яков Беляев пел в хоре, преподавал в училище и много работал в книгохранилище. В круг его чтения входят не только святоотеческие сочинения и популярные в те времена «риторики Лихудиевы», но и например, «Раймондулиева книга», то есть «Великая и предивная наука» Раймонда Луллия, одного из классиков алхимии. За книжным чтением он и знакомится с иноком Никодимом, с которым обнаруживает полное единомыслие, проявившееся, в частности, во время приезда в Стародубье одного из главных поборников перемазания, знаменитого Сергия Иргизского. Никодиму с Беляевым удалось тогда одолеть «перемазанцев» в «прениях о вере», что, впрочем, едва не стоило им жизни. К слову тогда относились серьезно, и, следовательно, за все сказанное следовало платить. «На Никодима и не меня, -- писал позднее Беляев, -- смерть определена была, слышно от них было; а я не надеялся спасен быти, но разве вполжива или живот окончить смертию мученическою». 17 марта 1780 года Беляев действительно едва не был убит сторонниками перемазания – спас его упоминавшийся нами поп Михаил Калмык, как и Никодим, из диаконовского согласия. Было и много других случаев, о которых рассказывает Яков Стефанович, -- и с дубьем на него ходили, и за мзду урядника уговаривали в Сибирь сослать… Всякое было, да Бог берег.

В это время, как мы уже отмечали, диаконовцы еще рассматривали возможность получения священства не обязательно от Великороссийской Церкви (в особенности уступая предубеждению старообрядцев). Об этом говорил Никодим, об этом писал и Беляев: Я думаю, надо быть архиерею у нас в недолгом времени или от Цареградской стороны, или от Российской. А если Всевышняго судьба определила не быть архипастырю, то будут священники у нас под титлою архипастырства Российского из наших поставлены достойные, с ведома синодального, на наших волях, в старообрядчестве». Здесь надо заметить, что Беляев, в целом единомысленный с Никодимом и Михаилом Калмыком, вносит и свое суждение, открывающее совершенно иные возможности. Он допускает положение, при котором старообрядцы останутся (временно или навсегда) без архиерея, что, конечно, очень плохо, но, как он полагает, не смертельно. При условии, что поставляемое от Синода священство будет выборным («на наших волях») и будет строго придерживаться старого обряда, это возможно, хотя и нежелательно. Можно смело сказать, что именно мысли Беляева были воплощены в Единоверии XIX века, по сути воплощаются и в Единоверии современном, полсе того, как поставленные после Собора 1917-18 гг. епископы погибли в смутные времена.

Разумеется, предпринятые попытки, впрочем, не столь и настойчивые, поиска архиерея «на стране далече», как мы уже показали в очерке о Никодиме, успехом не увенчались. К указанным добавим еще одну. В 1781 году находившийся в Могилеве Волынском греческий митрополит Евсевий Инетский познакомился со старообрядцами и «благословил проводить особу достойну на архиерейский престол». Старообрядцы остановились было на послушнике Покровского монастыря Якове Стефанове Беляеве, но быстро отказались от этой мысли от того, что в нем «находили слабость к Российской церкви, да более за младостию». К тому же вскоре Евсевий уехал из Могилева, чему, по-видимому, Беляев и Никодим были скорее рады, поскольку с отказом безместного греческого митрополита вопрос о «цареградском поставлении» отпавл сам собою. В марте 1781 года Никодим вступил в переписку с митрополитом Санкт-Петербургским Гавриилом. А пока идут переговоры, Яков Стефанович проводит в Стародубье беседы и в августе того же года открыто призывает «не тяжелиться на Российскую церковь столько, сколько она не стоит, и предочищать старческие сердца, которые бы были готовы, одним словом сказать, занять священство». Как писал сам Беляев, в это время у него с Никодимом «в тайне положено было, что если хотя архипастыря не дадут, то лучше взять священство у епархиального архиерея».

В это время начинаются собеседования Якова Стефановича не только с поповцами, но и безпоповцами. В 1783 году при объезде посадов Климова и Злынки он объясняет безпоповцам, что «нужно есть в трех чинах священство и прочая приличная к наклонению сердец к предприятию благословенного священства». Беляев тщательно изучает многочисленные безпоповские цветники, находя в них много верного, но много и совершенно неприемлемого. Внимательно читает он сочинения Ивана Алексеева, апологета «безсвященнословного брака», пытавшегося примирить безпоповское учение с человеческими немощами. [1] Раздражение вызвала у него безпоповская книга против чая и кофе. По отзыву Беляева, он «сколько не жил, столько не читовал, а такого злохуления и дурацкого учения не слыхивал». [2] Переписывает Беляев и из безпоповских рукописей об антихристе, причем местные безпоповцы, толкуя преп. Петра Дамаскина о некоем чернеце из северной страны, учение это, по словам Якова Стефановича, «наводили на Никодима старца». Изучение причудливых безпоповских «строматов», весьма затягивающих и весьма трудных для опровержения, в конце концов Яковом Стефановичем было оставлено как для себя малополезное.

Так или иначе, в начале ноября 1783 года Беляев вместе с иноком Никодимом выезжают в Москву, а затем и в Петербург. В Москве Беляев встречается с митрополитом (тогда архиепископом) Платоном, будущим автором Правил Единоверия. Они видятся после тайной беседы Платона с Никодимом и говорят не о пунктах примирения (это было дело только Никодима), но «до устанку о церкве, о прозьбе, о сложении перстов, о Мартине еретике [3], о наших сектах, о кладбище и кладбищенском мироварении, о условии, можно ли дать к старообрядчеству архипастыря, и о всем толкование производили».

А 27 декабря 1783 года Беляев, Никодим и еще некоторые их спутники прибыли в Петербург, где были представлены Митрополиту Гавриилу (в дальнейшем все переговоры с ним вел один Никодим), а также посетили в связи с именинами купца Ивана Милова, того самого, с кем позднее беседовал о старообрядчестве Император Павел. На именинах присутствовал и намеченный в епископа старообрядцам архимандрит Вениамин, ректор Новгородской духовной семинарии и настоятель монастыря Преподобного Антония Римлянина.

По возвращении из столиц Яков Стефанович уже совершенно открыто исповедовал Великороссийскую Церковь православною и защищал идею принятия от нее законного священства. В Великий Четверг 1784 года перед исповедью у отца Михаила Калмыка Беляев спросил его: «Где вы, государь батюшка, приняли благодать священства?» Ответ был двояким: или от рукополагавшего архиерея (Великороссийского) или «при приеме» от совершавшего справу попа (беглого). С точки зрения беглопоповской правильным был второй ответ. Но отец Михаил ответил: «Там благодать священства получил, кто меня рукополагал». Тем самым оба они – Яков Стефанович и отец Михаил – открыто исповедали именно Единоверие, а не учение беглопоповских согласий. По словам Беляева, «если бы Михаил не исповедал благодать (именно то, что она получена при хиротонии), то бы не могли причаститься от руки его, потому что мы же ясно знали, что кто отречется от Христа, или крещения, или благодати, сей в смертном гресе есть и еретик, и чем может связать и развязать меня во грехах моих на земли суща».

12 мая 1784 года скоропостижно скончался инок Никодим. Дело, во многом державшееся на нем лично, стало приходить в упадок, а то и вовсе рушиться. Хотя в 1785 году Высочайшим указом старообрядцам и было дозволено получать священников от Греко-Российской Церкви, официальное объявление об этом князя Потемкина от 18 августа с.г. разъясняло, что сие обусловлено переселением старообрядцев в Новороссию. Когда в 1787 году Яков Стефанович вместе с иноком Виталием, Иосифом Ивановичем, Иваном Кузнецовым и другими подал прошение об этом епископу Екатеринославскому Амвросию, тот ответил: «Без князя не смею, просите князя» и «если примете новые книги, то и без княжеского ведома священство дам». Это последнее было уже не просто ударом, а оскорблением, и Яков Беляев ответил прямо: «Этому гласу есть уже 130 лет, так нам и ездить к Вам за 500 верст не для чего, у нас за две версты есть такие церкви». Интересно, что сам Амвросий, местные чиновники и приверженцы раскола прекрасно находили общий язык меж собою по старому обыкновению «рука руку моет». Людей, видимо, вообще следует разделить на способных к «соединению несоединимого» и таковой способности лишенных, причем вторые никогда не смогут понять первых, да и не надо их заставлять. Это есть во всем, в том числе и в Церкви. Что же до Беляева, то, оставаясь, как он сам себя называл, «любимцем старых обрядов», он столь же ясно и открыто свидетельствовал верность им, сколь и исповедовал наличие апостольского преемства благодати только в Церкви Великороссийской, не желая поступаться ни тем, ни другим. На этом, собственно, и стоит Единоверие.

8ноября 1788 года, после слезного послания старообрядцев в Петербург, к митрополиту Гавриилу, в Стародубье, в Успенский Никодимов монастырь прибыл из столицы протоиерей Андрей Журавлев. Человек образованный, благочестивый и усердный, но во многом старообрядчеству чуждый, о чем свидетельствуют и его книги (в т.ч. «Полное историческое известие о древних стригольниках и новых раскольниках, глаголемых старообрядцах»), протоиерей Андрей Иоаннович был встречен очень радостно, с хлебом-солью. Конечно, стародубцы понимали, что он ими не избран, как следовало бы по канонам Церкви, но во избежание худшего, из церковной икономии, готовы были с этим примириться. Более того, Яков Стефанович использует это обстоятельство для посылки в 1789 году своего сочинения под заглавием «Путь истинный, пресветлый и нелестный, ведущий любимца старинных обрядов к познанию единыя святыя, соборныя и апостольския церкве» известному московскому старообрядцу Григорию Феодоровичу Ямщикову для разсылки как поповцам, так и безпоповцам.

Во время пребывания отца Андрея Журавлева в Успенском Никодимовом монастыре Беляев перешел из Покровского монастыря в Успенский. Он желал всячески помочь священнику, посвятить его в историю и быт старообрядчества, объяснить все, что тому было или могло быть непонятно. В этом монастыре он написал «Путь истинный», «Летопись знатных приключений», представил Андрею Иоанновичу Журавлеву «Историческое описание старообрядческого Казанского девичья монастыря, что при Климовском посаде». Это последнее, а также написанная в традиционном стиле «Летопись Ветковской Церкви», над которой Беляев работал всю жизнь, безусловно входят в золотой фонд русской церковной археографии и краеведения, представляют собой незаменимый материал для историка, и не только старообрядчества.

Последнее известие о Якове Стефановиче Беляеве сохранилось от 1792 года, каковой и принято считать годом его преставления ко Господу.Безусловно, лучшим памятником Якову Стефановичу служат его произведения. Они, как и многое другое забытое, замолчанное, уничтоженное, входит в огромный свод «иной русской словесности», не имеющей никакого отношения к навязываемой на протяжении более двух с половиной столетий господствующей западнической педагогикой интеллигентскую либерально-просвещенческую и индивидуалистскую литературу «лишних людей», дважды (в 1905-17 и 1985-93) послужившую горючим для поджога великой страны. Издать и сделать обязательным народным чтением, частью нового государственного «большого стиля» все, что осталось от глубинного русского слова, -- наш долг. И кому, как не наследникам дела Якова Стефановича, нынешним членам единоверческих общих Русской Православной Церкви, особо не печься об издании именно его сочинений?!

[1] Знаменитый в XVIII-XIX вв. и ныне забытый начетчик поморского согласия, доказывавший существование «безсвященнословного брака» у первых христиан и популярный даже в очень далеких от старообрядчества кругах. По рассказам Тертия Филиппова, один из членов Священного Синода, прочитав рассказ Н.Чернышевского «Что делать?», не без иронии заметил: «Ну, это все прямо как у Ивана Алексеевича…» (фонд Т.И.Филиппова в ЦГАРФ).

[2] Как бы там ни было, отказать безпоповцам в мистической интуции невозможно. Вот как рассуждает современный (впрочем, неправославный) автор: «Если христианство это вино, а ислам – кофе, то буддизм это, без сомнения, чай». (Померанц Г.С. Диссертация о дзен-буддизме. Рукопись).

[3] «Соборные деяния на еретика Мартина армянина» -- подлог, составленный в начале XVIII века, приписывающий двуперстное сложение некоему пришедшему в XII веке из Армении иноку. В 1724 году издан Императорский указ, предписывающий смертную казнь за сомнение в подлинности «Деяния». В настоящее время подлог доказан.





Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

30 октября 10:06, ч. Виталий:

Карпец жжот



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2018