18 апреля 2019
Правление
Политология

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Ярослав Бутаков
20 января 2005 г.
версия для печати

Историософия

Любая концепция историософии, в силу её изначальной заданности, либо подтверждает религиозную картину мира и исторического процесса, либо разрушает её, создавая взамен какую-нибудь иную «веру» (в прогресс, в глобализм, коммунизм и т.п.). Поэтому наукообразная историософия занимает много места только в неокрепшем, невыработанном или, наоборот, деградировавшем религиозном сознании, заменяя человеку религию как целостное мирообъяснение истории...

От греч. История и София (мудрость). Согласно определению «Большого толкового словаря русского языка» (СПб.: изд-во «Норинт», 1998), историософия – это «понимание, истолкование и т.п. каких-либо исторических явлений с определённых мировоззренческих позиций». Дословный перевод означает историческая мудрость. Очень часто слово «историософия» переводят как философия истории, хотя, как мы увидим ниже, очень многие рассматривают понятие «философия истории» как нечто более широкое или даже совсем иное, чем историософия. В том контексте, в каком слово употребляется в русской литературе, правильнее было бы обозначить его как мудрование по поводу, или на основе истории. В уточнение приведённого выше определения «Большого толкового словаря» следует добавить, что историософией у нас привычно называть не объяснение «каких-либо исторических явлений», но целостную концепцию исторического процесса на основе какого-то миропонимания. То есть историософия, в отличие от исторической науки, идёт не от частного к общему, а от общего к частному. История индуктивна, историософия дедуктивна. Это вкратце. А вообще существует множество подходов как к пониманию того, что такое историософия, так и того, какие задачи человеческого познания она решает.

Возникновение понятия «историософия» связано с концепцией «мирового духа» Г. Гегеля (1770‑1831). Впервые термин «историософия» встречается в 1833 г. в докторской диссертации А. Чешковского «Пролегомена к историософии» (на нем. яз.; Берлин, 1833), где историософией названа именно гегелевская концепция мировой истории. Историософия стала ассоциироваться с идущей от Гегеля традицией рассмотрения исторического процесса как движимого одной главной первопричиной (онтологизм), объективно и однозначно обусловленного (детерминизм), однонаправлено развивающегося (прогрессизм), общего для всего человечества (универсализм) и рационально познаваемого (позитивизм). Отмеченные положения стали основами т.н. классической философии истории. Историософия марксизма, признающего в качестве первопричины истории «производительные силы», подчиняющего историю законам экономического детерминизма, целиком и полностью лежит в русле данного направления.

В конце XIX века западноевропейская мысль в лице, в первую очередь, германских философов Г. Зиммеля (1858‑1918) и Г. Риккерта (1863‑1936) разработала основы критической философии истории. Мировоззренческую почву для неё подготовили, как считают, А. Шопенгауэр (1786‑1861) с его философией «вселенского пессимизма», Ф. Ницше (1844‑1900) и, особенно, В. Дильтей (1833‑1911) с его «философией жизни». Главным принципом критической философии истории стал отказ от онтологизма, т.е. от априорной посылки о первопричине исторического процесса. Критическая философия истории не признавала бездоказательных метафизических абстракций, вроде гегелевского «мирового духа». Не претендовала она и на постижение объективного смысла истории и её конечной цели. То есть, критическая философия история отвергла онтологизм, прогрессизм, универсализм и телеологизм (веру в конечную цель исторического процесса), как априорные конструкции человеческого ума, не имеющие достаточного подтверждения в реальной истории. В этом смысле критическая философия истории выступила и как противница позитивизма, несмотря на то, что другой стороной она побуждала к более пристальному фактическому изучению истории.

Г. Риккерт разработал классификацию разновидностей философии истории, коих выделял три: 1) осмысление всемирной истории, 2) выявление принципов, законов и смысла исторического процесса, 3) методология и логика исторического познания. Этой последней разновидности, которую Риккерт назвал «исторической эпистемологией», он отводил главное место в структуре историософского знания. Логика и методология исторического исследования, по мнению Риккерта, отталкиваются от признания какой-то ценности в качестве основной. Выявление и обоснование этой ценности, лежащей в центре исторического исследования, и должно быть главной задачей историософии.

В России конца XIX – начала ХХ вв. основы историософии как науки пытался разрабатывать Н.И. Кареев (1850‑1931). Он рассматривал историософию как учение об общих принципах реконструкции целостного исторического процесса. Кареев придерживался априорной теории прогресса. Главный вопрос, на который, по его мнению, отвечает историософия – как прилагать идею прогресса к рассмотрению исторической действительности. Прогресс, по Карееву, есть мера оценки истории с точки зрения идеалов будущего. В основе исторического развития, согласно Карееву, лежат общественные идеалы – духовные феномены субъективного происхождения.

Предмет историософии, в трактовке Кареева, включает в себя историческую номологию (учение о закономерностях исторического процесса) и деонтологию (учение об общественных идеалах). Методология историософии основывается на антропологическом подходе к осмыслению исторических явлений и процессов, использовании критериальной формулы прогресса и методов социологии и психологии.

Историософия, согласно Карееву, отличается от философии истории (или философской феноменологии, как он её называет). Последняя распадается на историологию (учение о законах истории) и историку (учение о теоретических методах исторического исследования). По отношению к ним историософия выступает в качестве целостного мировоззрения, осуществляющего синтез объективно-научного рассмотрения истории и ценностного подхода к ней. «Историософия есть разрешение таких вопросов историки, философии и номологических наук, без которых немыслимо самое занятие философией истории».

В настоящее время также существуют сторонники разделения историософии и философии истории. Согласно одной из концепций (А.В. Малинов), историософия есть одно из направлений философии истории. Историософия отличается от них органицизмом в понимании субъектов исторического процесса (т.е. их уподоблении живым организмам, живущим по имманентным законам) и телеологизмом. Историософии противостоит сциентистское рассмотрение истории (последнее, на наш взгляд, правильнее было бы обозначить как позитивистское).

Позитивистская схема Кареева не получила развития в русской историософии, питавшейся не столько научным, сколько философским и религиозным мышлением.

Николай Александрович Бердяев (1874‑1948) и Василий Васильевич Зеньковский (1881‑1962) трактовали историософию как особый вид философской рефлексии над историей, для которого характерно внимание на проблемах соотношения универсального и индивидуально-национального, своеобразия национальной исторической судьбы, поиска смысла истории, создания целостной модели исторического процесса и эсхатологических образов будущего.

По мнению Бердяева, концептуальная основа русской историософии состоит в убеждении, что «универсально-общечеловеческое находится в индивидуально-национальном, которое делается значительным именно своим оригинальным достижением этого универсально-общечеловеческого». Главные вопросы русской историософии, по Бердяеву, суть таковы: «Что замыслил Творец о России, что есть Россия и какова её судьба?... Может ли Россия пойти своим особым путём, не повторяя всех этапов европейской истории?»

Зеньковский подчёркивал: «Русская мысль глубоко историософична... Это... коренится в тех духовных установках, которые исходят от русского прошлого, от общенациональных особенностей “русской души”». По его наблюдению, русские философы всегда искали «именно целостности, синтетического единства всех сторон реальности и всех движений человеческого духа... Антропоцентричность русской философии постоянно устремляет её к раскрытию данной и заданной нам целостности». Ведущими парадигмами русской историософии, по Зеньковскому, выступают «русская идея» и оппозиция «Россия – Запад».

Здесь нам надлежит вернуться немного назад по шкале времени и рассмотреть концепции историософии, выдвигавшиеся ранее. Кстати, очень редко их авторы сами использовали понятие «историософия» применительно к своим теориям. Мы видим, что историософия как способ осмысления истории мог возникнуть только в период распада целостного христианского мировоззрения, и причём именно как способ предохранить последнее от окончательного распада или, напротив, его ускорить. Историософия как особая отрасль знания выделяется только в XIX веке, и это не случайно связано с кризисом идеологии «Просвещения» и возникновением консерватизма и либерализма как самостоятельных, часто противостоящих друг другу, иногда одно другое дополняющих, направления общественной мысли.

Начало русской историософии обычно, вслед за Бердяевым, видят в споре славянофилов с западниками. На тех и других сильно повлияла концепция «мирового духа» Гегеля, но больше, пожалуй, на славянофилов. Их историософия питалась из многих западных и русских источников. В частности, можно назвать французского историка Ж. де Местра (1753‑1821) и немецкого филолога В. фон Гумбольдта (1767‑1835), в своих историософских пассажах выдвинувших принцип «национальности» (народности – в пер. на рус.) как основы культурного многообразия человечества. Из их идей о врождённых склонностях и традиционном укладе наций проистекал, в частности, вывод о том, что нет наций передовых и отсталых, но каждая представляет ценность в своеобразии. Их построения стали отправной точкой для формирования плюрально-циклических концепций исторического процесса, в противоположность линейно-стадиальной концепции, идущей от Гегеля.

Славянофильскую (правильнее было бы называть её русофильской) концепцию историософии создали И.В. Киреевский (1806‑56), А.С. Хомяков (1804‑60), К.С. Аксаков (1817‑60) и Ю.Ф. Самарин (1819‑76). Но наивысшего развития славянофильская историософия получила в известной работе Николая Яковлевича Данилевского (1822‑85) «Россия и Европа» (1871). Данилевский как бы осуществил синтез славянофильской идеи извечной самобытности русско-славянского мира с гегелевской стадиальностью. Данилевский попытался обосновать неизбежность культурного заката романо-германского мира и переход всемирного культурного лидерства к славянскому миру. Подобно тому, как у Гегеля окончательным вместилищем «мирового духа» выступало Германское государство, Данилевский предрекал подобное же будущее России. В отличие от гегелевской, концепция историософии Данилевского отвергала финализм (т.е. веру в достижение конца истории).

Чуть раньше Данилевского теорию множества цивилизаций развил выдающийся французский историк культуры Жозеф Артур де Гобино (1816‑1882), введший в историософию принцип расового детерминизма, получивший большое развитие на Западе, но слабо отразившийся до сих пор на развитии русской мысли. Историософия Гобино онтологична, ибо основывает свои построения на одной первопричине (расовом факторе), но не признаёт линейного прогрессизма, универсализма и финализма. Идея особых культурных миров в историософии Гобино и Данилевского оказала большое влияние на дальнейшее развитие плюрально-циклического взгляда на историю не только в России, но и на Западе, где она уже в ХХ веке получила наибольшее развитие в труде немецкого философа Освальда Шпенглера (1880‑1936) «Закат Европы» (само название явно навеяно работой Данилевского) и исследованиях английского историка культуры Арнольда Дж. Тойнби (1889‑1975).

Славянофильская историософия наполнена оптимистическим пафосом в отношении России. Параллельно с этим в русской историософии развивалась традиция пессимизма. Её основателем следует считать Петра Яковлевича Чаадаева (1794‑1856), совершенно неправильно причисляемого к западникам. Для Чаадаева существование особой русской цивилизации даже не нуждалось в доказательствах, он просто воспринимал её как очевидную данность. Другое дело, что он скептически расценивал её состояние и перспективы, хотя этот скепсис не означал безнадёжного пессимизма. Для Чаадаева, в отличие от славянофилов, формы исторического прошлого России не содержали ничего сакрального, но он не отрицал за Россией великого будущего.

Неспроста Чаадаева высоко оценивал такой разносторонний консервативный мыслитель, как Константин Николаевич Леонтьев (1831‑91). Он вообще не выделял русскую цивилизацию как таковую, отрицал наличие особой славянской цивилизации. Оформлениями культурных миров для Леонтьева выступали государства. Русское государство представлялось ему прямым продолжателем византийской государственной традиции. Согласно концепции Леонтьева, каждый культурный мир проходит в своём развитии три стадии, подобные периодам жизни живого организма: первичную простоту (эмбрион), цветущую сложность, вторичное упрощение (гибель и разложение). Россия, по его мнению, хотя и позже Западной Европы, но уже вступила на третью стадию.

Особняком в русской историософии конца XIX века стоит концепция Владимира Сергеевича Соловьёва (1853‑1900) о Премудрости Божьей (Софии) как онтологическом начале в истории и «богочеловечестве» как цели истории. Вначале Соловьёв был склонен видеть в России ту силу, которая сумеет осуществить миссию установления «вселенской теократии», но затем разочаровался и пришёл к убеждению в неизбежном конце истории, связываемом с царством антихриста.

Историософия Соловьёва насквозь эсхатологична, причём эсхатологизм этот, как и эсхатологизм христианства, имеет два измерения – оптимистическое и пессимистическое. Традицию эсхатологизма в историософии развивали Л.А. Тихомиров (1852‑1923) и уже упоминавшийся Н.А. Бердяев.

Своей вершины русская религиозная историософия достигает, как представляется, в творчестве Льва Платоновича Карсавина (1882‑1952). Карсавин рассматривает историю в целом как движение человечества к совершенству, к Абсолютному. «Исторический процесс есть процесс Богочеловеческий». Целью истории выступает достижение «усовершенного тварного всеединства», обОжения. «Без стремления к запредельному идеалу не может существовать сама эмпирия. В силу всех этих соображений мы должны признать основным для исторического бытия понятием – искупающее человечество Боговоплощение». Карсавин выпукло утверждает невозможность познания смысла истории вне Православия; его историософия сознательно подчинена делу торжества Христовой веры. Религиозное откровение обладает безусловным приоритетом над любыми научными построениями. «Мы... понимаем исторический процесс как развитие Христовой Церкви. Правда, это конфессионализирует историю. Но приходится выбирать между служением двойной истине и последовательностью религиозно-философской точки зрения. Или религия – “частное дело”, совокупность неопределённых и неопределимых чувствований, “вера”, безразличная к науке и для науки; или Христос, действительно, есть Истина и Жизнь. И во втором случае не безразлична степень близости к Его учению. Или догмы Церкви – праздные вымыслы, никакою познавательною ценностью не обладающие, и “наука” не должна с ними считаться; или эти догмы – основа жизни и знания, а тогда и наука должна на них строиться, и не безразлично, каково вероисповедание учёного».

Одним из ключевых понятий историософии Карсавина является всевременность исторического процесса, т.е. такая же реальность будущего, как настоящего. Детерминированность настоящего прошлым, по мнению Карсавина, есть догма, противоречащая принципу человеческой свободы. Свобода человечества раскрывается и обосновывается через представление об индивидуализации всеединого субъекта (Абсолюта) во всех моментах кажущегося пространственно-временного ряда.

Карсавин считается принадлежащим к направлению евразийства, однако в своей историософии он обходился без понятий, специфически свойственных данному направлению. Развитие особой «евразийской» историософии связано с именами Н.С. Трубецкого (1890‑1938), П.Н. Савицкого (1895‑1968) и, особенно, «неоевразийца» Льва Николаевича Гумилёва. Последний попытался придать исторической науке новый теоретико-методологический инструментарий. Субъектами исторического процесса, по Гумилёву, выступают этносы, причём выделяются различные уровни этнического объединения. Высшим является суперэтнос, складывающийся на основе нескольких этносов. Объединяющим началом выступает «вмещающий ландшафт». Любовь к нему (евтурофилия) и связанное с ней стремление к самобытности диалектически противостоит другой культурно-исторической доминанте в жизни народов – стремлению к подражанию соседям (мимесис). Гумилёв предложил онтологическое понятие «пассионарность» для объяснения процессов этногенеза. Гумилёв воспринял установки Шпенглера о цикличности культур, подобной смене времён года, применительно к жизни народов.

Таким образом, в историософии Гумилёва причудливым образом сочетаются метафизический онтологизм, географический детерминизм и плюрально-циклическая теория. Основной теоретический вывод, к которому подводят построения Гумилёва: «Общечеловеческая культура, одинаковая для всех народов, невозможна... Даже если представить себе гипотетическое слияние человечества в один гиперэтнос..., то и тогда восторжествуют отнюдь не “общечеловеческие ценности”, а этническая доминанта какого-то конкретного суперэтноса».

Напоследок обратим внимание на ещё две популярные концепции историософии: сциентистскую концепцию финализма и концепцию «заговора».

В настоящее время наиболее ярким воплощением концепции финализма служит идея «конца истории» Ф. Фукуямы. Завершение исторического процесса здесь понимается как слияние человечества в одну глобальную цивилизацию, всеобщее принятие западных гуманистических (т.н. общечеловеческих) ценностей, упразднение национальной государственности и создание всемирного сверхгосударства, прекращение войн, смешение рас и т.д. Эта концепция не нова. Она в том или ином виде повторялась разными авторами в разное время. В частности, очень близка к этому интернационалистская коммунистическая утопия. Разница в том, что Фукуяма довольно убедительно говорит о «конце истории» в описанном смысле как о деле почти свершившемся. Представляется, что концепция финализма отражает подсознательное стремление некоторых сторон человеческой души к всеобщему уравнению и всесмешению (то, о чём говорил К.Н. Леонтьев) как простому идеалу, понятному и удобному для всякой посредственности.

Концепция «заговора» выдвигает в качестве онтологической причины скрытые механизмы субъективного происхождения. Импульсом к развитию концепций данного рода послужила публикация С.А. Нилусом в 1895 году знаменитых «Протоколов сионских мудрецов». Дальнейшее развитие она получила, в первую очередь, в работах американца Г. Форда «Международное еврейство» и англичанина Д. Рида «Спор о Сионе». Их построения ещё могут удовлетворять невзыскательную западную публику, но для всесторонне развитого русского ума они представляются односторонними и примитивными. Их российские подражатели не могут быть серьёзно причислены к разряду историософов. Исключение составляет наш современник А.Г. Дугин, поднявший «теорию заговора» на наукообразный и историософский уровень. Дугин органически связал историософию с геополитикой. Излишне говорить, что субъекты «заговора» у Дугина не имеют ничего общего с мифическими «жидомасонами».

Наше преимущественное внимание на отечественной историософии объясняется фактом глубокой историософичности русской мысли, что уже было отмечено в цитированном выше высказывании Бердяева. Историософизм, как нам представляется, есть особая методология, в наибольшей степени присущая именно русской философии, питавшейся православной традицией или её интерпретациями. Для русской традиционалистской мысли характерно восприятие истории как раскрытия Божественного промысла во временной координате. Пространственная координата (преломление Божественного промысла через своеобразие народов и культур) играет здесь подчинённую роль. Именно во времени осуществляется Божественная воля, направленная на реализацию высших провиденциалистских целей, вЕдомых людям лишь частично, причём окончательное их познание без Божественного откровения немыслимо.

Невозможно в одной статье дать обзор всех существующих концепций историософии, даже перечислить их. Не смог этого сделать даже в огромном справочно-обобщающем труде «Философия истории» известный советский либерально-марксистский философ и историк культуры Ю.И. Семёнов. Не существует даже однозначного мнения по вопросу о том, что же такое историософия. О.Ф. Русакова считает, что, при всех разногласиях, «устойчивую область (предметное поле») историософии составляют:

1) Историософтвер – решение вопроса о субстанциональном начале истории.

2) Историческая процессуальность – вопросы о конфигурации и направленности исторического процесса, соотношении в нём упорядоченности и хаотичности.

3) Дискретность исторического бытия – определение единиц его субъектной структуры во времени и пространстве.

4) Преобразовательная социально-практическая деятельность и историческая креативность – выявление пределов исторической свободы и исторического выбора, роли субъективного фактора в истории, определение диапазонов исторической ответственности и исторического риска.

5) Стохастическая (вероятностная) картина прошлого и будущего – решение вопросов об альтернативности и вариациях исторического процесса.

6) Историческая семиология – решение вопроса о наличии объективного смысла в истории.

А.С. Панарин (1940‑2003) выделил в структуре историософии три направления: 1) универсальное обобщение исторического процесса, 2) поиск объективного смысла истории, 3) выработка методологии исторического познания. Панарин отождествляет историософию с философией истории. Её предметами являются объективные закономерности исторического процесса, пути реализации сущностных сил человека в истории, духовно-нравственный смысл исторических явлений, вероятностная картина будущего. Русская историософия, по наблюдению Панарина, культивирует духовно-нравственные принципы осмысления истории и поэтому парадигмально противостоит западному абстрактно-объективистскому подходу. В наше время на первый план в историософии выступают задачи изучения исторических инициатив, рисков и исторической ответственности. Эти задачи, по его мнению, успешнее всего можно выполнить именно в русле русской традиции историософии.

В заключение хотелось бы хотелось бы внести авторскую лепту в разноголосицу мнений об историософии.

Мы придерживаемся точки зрения, что к историософии не могут быть отнесены концепции, отвергающие идеи цели и конца истории. Поэтому понятие «историософия» несколько уже понятия философии истории. Телеологизм и эсхатологизм историософии указывают на её подобие и одновременно соревнование с религиозным способом познания мира. Правда, некоторые, наряду с научным, религиозным и философским способами познания, выделяют ещё четвёртый – исторический, но наш взгляд, для этого недостаточно оснований.

Любая концепция историософии, в силу её изначальной заданности, либо подтверждает религиозную картину мира и исторического процесса, либо разрушает её, создавая взамен какую-нибудь иную «веру» (в прогресс, в глобализм, коммунизм и т.п.). Поэтому наукообразная историософия занимает много места только в неокрепшем, невыработанном или, наоборот, деградировавшем религиозном сознании, заменяя человеку религию как целостное мирообъяснение истории. Кстати, этим и обусловлено появление историософии именно в Новое время. Для развитого религиозного сознания значение имеет только историософия богословского характера, дополняющая историософию (если можно так выразиться), непосредственно содержащуюся в Божественном откровении. Это объясняет и преимущественно (за редкими исключениями) христианский или квазихристианский характер русской историософии, и её, как правило, благоговейное смирение перед перспективой самостоятельного познания конечных тайн исторического бытия. Последнего качества лишена сциентисткая или позитивистская историософия, зиждущаяся на «научном» постулате прогресса и слепой вере в силу ratio.

С о ч и н е н и я: Бердяев Н.А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX и начала ХХ вв. Париж, 1946; его же. Смысл истории: Опыт философии человеческой судьбы; Гумилёв Л.Н. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации. М., 1993; Данилевский Н.Я. Россия и Европа (любое изд.); Дугин А.Г. Конспирология. М., 1993; Зеньковский В.В. История русской философии. Л., 1991; Кареев Н.И. Основные вопросы философии истории: в 2 т. СПб., 1887; его же. Философия истории в русской литературе. СПб., 1912; его же. Историология: Теория исторического процесса. Пг., 1915; Карсавин Л.П. Философия истории. СПб., 1994; Любарский Г.Ю. Морфология истории. М., 2000; Очерк русской философии истории. Антология. М., 1996; Пути Евразии. Сборник. М., 1992; Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. Антология. М., 1993; Савицкий П.Н. Континент Евразия. М., 1997; Тартаковский М. Историософия. Мировая история как эксперимент и загадка. М., 1993; Тихомиров Л.А. Религиозно-философские основы истории. М., 2003; Тойнби А. Постижение истории / пер. с англ. (любое изд.); Шпенглер О. Закат Европы. / пер. с нем. (любое изд.);

Л и т е р а т у р а: Артемьева Т.В. Русская историософия XVIII века. СПб., 1996; Пушкин С.Н. Историософия русского консерватизма XIX века. Нижний Новгород, 1998; его же. Историософия евразийства. СПб., 1999; Русакова О.Ф. Историософия: толкование предмета и типология. // Научный ежегодник Ин-та философии и права Уральского отд. РАН. Вып. 3. Екатеринбург, 2002; Семёнов Ю.И. Философия истории. М., 1999; Сумма антропологии. Кн. 3. Антропологическая историософия. Новосибирск, 2000; Традиции русской исторической мысли. Историософия. (м-лы науч. семинара). Вып. 1. М., 1997. Вып. 2. М., 1999.





Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

7 мая 18:13, Посетитель сайта:

полное недоумение

Почему в ссылке на литературу: Сумма антропологии. Кн. 3. Антропологическая историософия. Новосибирск, 2000; не указано имя автора???

настоятельно прошу прислать мне ответ!!!


6 декабря 16:44, Посетитель сайта:

Уважаемый автор! Вы говорите, что (цитирую) "А вообще существует множество подходов к пониманию того, что такое историософия...". Вообще-то с этого надо начинать, а вместо этого Вы даете сразу однозначную оценку: историософия заменяет религиозное видение истории.


1 июня 21:49, Посетитель сайта:

Историософия

Хорошо, но мало.


21 марта 11:12, Посетитель сайта:

Понравилось

Дельно! Пригодится для главы о историософских взглядах Н.К. Рериха моей кандидатской диссертации, ссылка будет!



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019