Дорогие посетители!
Сайт "Правая.ру" существует исключительно благодаря Вашей помощи.
Пожалуйста, поддержите Правую.ру!
Z123200596836 R374009602500
9037920273
41001442968978
26 сентября 2016
Правление
Политология

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Владимир Карпец
8 ноября 2006 г.
версия для печати

ВРЕМЯ, ИСТОРИЯ И КАТЕХОН. Лекция Первая

Правая.Pу начинает публиковать избранные лекции В.И. Карпца по истории политических учений, прочитанные им в одном из московских вузов. Лекции печатаются нами по расшифровкам магнитофонных записей и отражают особенности разговорной речи

Предметом курса истории политических и правовых учений является изучение доктринальных основ власти и права в их историческом развитии. И вот здесь мы задаем себе вопрос: а существует ли оно вообще, это историческое развитие? Или перед нами некая условность, которая, собственно говоря, не так уж и важна. В связи с этим некоторые авторы, в частности, Александр Дугин в его «Философии политики», выделяют три основные парадигмы истории. Что такое вообще «парадигма»? Это слово, с которым нам часто придется встречаться и которое на самом деле лежит в основе нашего курса. Впервые это слово употреблялось древнегреческим философом Платоном и использовалось для обозначения той невидимой, но подлинной реальности, которая стоит за проявлениями. По-гречески παραδειγμα. «Пара» — это то, что за, по ту сторону находится. Отсюда, например, когда хотят сказать, что некое знание находится по ту сторону науки, у нас говорят, что это «паранаука». Слово это у нас, как правило, употребляется в отрицательном смысле слова, как какая-нибудь парапсихология или что-нибудь еще в этом роде, а парадигма – не в отрицательном или положительном смысле слова, а во вполне нейтральном, то есть это то, что стоит за проявлениями. Повторяю, этот термин впервые вводит Платон, я попрошу вас зафиксировать на этом внимание, т.к. к Платону мы с вами будем неоднократно возвращаться. Вот мы впервые встречаемся здесь с Платоном, и, наверное, характерно, что мы встречаемся впервые именно с ним.

Таким образом, существуют как бы три основные парадигмы. Первая парадигма – это парадигма традиционалистская. Она исходит из того, что история есть абсолютная деградация. Иными словами, история и соответственно время имеет негативный характер. Некогда, в какой-то – а это сам по себе большой вопрос – фиксированный или нефиксированный исторический момент, существовало абсолютное единство, абсолютная гармония, которую в некоторых традициях называли золотым веком, в некоторых – земным раем, парадизом, причем в наиболее радикальных традициях это состояние помещается вообще по ту сторону времени. Далее происходит некое событие, в результате которого происходит внедрение некоего негативного момента, некоей порчи, искажения, извращения – в христианской традиции это называется прародительским грехом – в результате которого и начинается разворачивание исторического времени. Собственно говоря, начинается история. История в этой парадигме начинается с греха, с искажения и соответственно путь истории это путь нисхождения, это путь деградации. Вся история есть деградация. Впервые появляется такая схема, с одной стороны, еще в индийской традиции, когда говорят о манвантарах, то есть, циклах расширения и сужения вселенной, а внутри каждой манвантары существуют юги, то есть эпохи, эры, и в данном случае мы находимся сейчас в конце последней юги, после которой все должно рухнуть и должна начаться новая манвантара, когда будут сохранены от нас только семенные логосы и больше ничего. И в новой манвантаре все повторится.

В греческой традиции впервые это было высказано Гесиодом, который выделял Золотой век, Серебряный век, Бронзовый век и последний, Железный век. И вот если смотреть по греческой традиции, то тоже мы сейчас находимся в конце последнего, железного века. То есть история, хотя и вечно возвращается, но до решающего возвращения всего есть деградация, дегенерация. И собственно говоря, надежды никакой нет. Соответственно развитие государства и права есть постоянная деградация от высших форм, которые в наибольшей степени сохранили связь с этим находящимся по ту сторону времени состоянием, которое собственно и называется традицией, или, как говорил один из наиболее видных представителей традиционалистского подхода французский мыслитель Рене Генон, интегральной традицией. Это традиционалистский подход ко времени. Второй ему радикально противоположен. Этот подход можно условно назвать прогрессистским. Прогрессистский подход это собственно тот, с которым мы наиболее часто встречаемся в современном мире. Но здесь следует иметь в виду, что ему всего где-то примерно 300-от силы 400 лет. То есть это на самом деле сугубая новация. Он, собственно, возникает в эпоху так называемого Просвещения. Это, прежде всего, французское Просвещение — конец XVII-начало XVIII века и наибольший выплеск он имел в эпоху так называемой Великой французской революции, которую современный мир называет великой, но которая в традиционалистской оптике предстает как нечто совершенно противоположное. Разумеется, здесь имеется в виду буржуазная революция 1789-93 годов. И тогда же произошла и еще одна буржуазная революция – это американская революция.

Прогрессистский подход к истории реально сложился в эпоху французской и американской буржуазных революций. Хотя предпосылки для него существовали и раньше, в том числе и в древнейшие времена, и мы найдем корни этого подхода и в древнем Израиле, и в древней Греции, и в древнем Риме. Тем не менее, в законченном и целостном виде этот подход сложился к XVIII веку. Этот подход сугубо оптимистический. История рассматривается как движение от чего-то очень негативного к неким светлым перспективам, которые будут потом когда-то. Развитием прогрессисткой парадигмы истории послужил так называемый формационный подход, который в наибольшей степени получил распространение в ХХ веке. Известно, например, что марксистская теория, которая впервые выдвинула понятие формации, – хотя дальше мы будем говорить, что с самим Марксом тоже все не так просто, как представляется на первый взгляд его апологетам и его критикам. Но об этом позже; так сказать, это тот вариант марксизма, который записан у нас был во всех школьных учебниках, но пока ограничимся этим. Здесь история рассматривается как постепенное улучшение, как постепенная смена общественных и экономических формаций от менее совершенных к более совершенным. Соответственно, первобытнообщинный строй переходит в рабовладельческий, рабовладельческий – в феодальный, феодальный – в капиталистический, ну и, высшая стадия социализма это коммунизм или наоборот, социализм есть первая стадия коммунизма – это уже детали. Причем, история всего человечества в целом, вне зависимости от конкретных цивилизаций рассматривается в этом ключе.

Современная либеральная философия истории исходит из того же самого принципа. Поэтому так легко сегодня все марксисты перестроились в либералов. Это важно понять. У нас сегодня часто говорят, что противостоят с одной стороны коммунизм, с другой – либерализм. Причем говорят, что коммунизм это Россия, ну и Китай, допустим, а либерализм – это все, что к западу от России, включая теперь уже и Украину. На самом деле никакого противостояния между коммунизмом и либерализмом нет. Есть только лишь некоторые разногласия между коммунистическими и либеральными партиями в конкретный период развития России, а именно в 90-е годы. Сейчас, кстати, эти разногласия все меньше и меньше, вы знаете, сейчас фактически коммунисты и либералы представляют в современной России единый оппозиционный блок, противостоящий собственно России исторической. Но это уже вопросы современной политики. Мы здесь говорить о них не будем. На самом деле в парадигмальном отношении коммунистический и либеральный подходы ничем не отличаются один от другого. По очень простой причине. Потому что и тот, и другой предполагают смену общественно-экономических формаций, причем развитие их от худшего к лучшему. Только это лучшее собственно марксисты называют коммунизмом, а либералы называют постисторией, как, например американец японского происхождения Фрэнсис Фукуяма, книга которого так и называется – «Конец истории». Или знаменитый Карл Поппер или, например, такой по-своему очень крупный идеолог современного глобализма, как Президент Всемирного Банка и одновременно, безусловно, интеллектуал и эрудит Жак Аттали говорит об «обществе новых кочевников».

В данном случае то, что коммунисты называют идеальным обществом в лице коммунизма, эти люди называют концом истории, постиндустриальным обществом, открытым обществом, глобальным обществом, обществом кочевников – наиболее оригинальное определение – и так далее. На самом деле суть здесь одна и та же: иными словами – развитие от низшего к высшему. Ну и соответственно, в прогрессистской парадигме государство есть безусловный аппарат насилия, которого должно становиться все меньше и меньше, которое должно уступить место чему-то иному. В коммунистической перспективе это общественное самоуправление, как у Ленина в книге «Государство и революция». В либеральной перспективе это открытое общество, которое на самом деле реально управляется не государством, а транснациональными корпорациями – ТНК. В любом случае, в прогрессистской парадигме государства как такового становится все меньше и меньше. А права – если говорить о парадигме либеральной – становится все больше и больше. В коммунистической парадигме право отмирает вместе с государством. Но это на самом деле детали.

Кстати говоря, когда в конце 30-х годов Сталин заявил о том, что путь к коммунизму лежит не через отмирание государства, а через его укрепление, он тем самым решительнейшим образом разорвал как с либеральной, так и с коммунистической парадигмой, фактически встал на традиционалистский путь. Об этом мы еще будем говорить неоднократно.

И, наконец, третья парадигма развития истории. Она очень интересна. Ее не всегда рассматривали и часто игнорировали. На самом деле она подразумевается в истории как бы сама собой. В «Философии политики» Александр Гельевич Дугин назвал эту парадигму «перманентизмом». Это его собственный термин, но он довольно точно отражает суть дела. Что это означает? Это означает, что ничего не меняется. Все как было, так и есть. Существует некоторая реальность, находящаяся по ту сторону, – собственно там, где рождаются парадигмы, – и существует вот этот наш мир проявлений, в котором по сути ничего не меняется. С каким философским учением это в наибольшей степени связано? С учением, о котором мы больше будем говорить в применении к средним векам, хотя зародилось оно в глубочайшей древности. Называется оно герметизм. Его связывают с полулегендарным Гермесом Трисмегистом или Ермием Трижды Величайшим, которого иногда отождествляют с египетским Тотом, а иногда даже видят в нем даже некий дохристианский прообраз христианской Троицы. Кстати говоря, в древних храмах, включая московский Благовещенский собор, изображение Гермеса Трисмегиста было в числе так называемых внешних мудрецов, наряду с Платоном. Иными словами, христианство – полноценное средневековое христианство – не отрицало как учения Платона, так и учения Гермеса Трисмегиста.

Герметизм в истории был достаточно известен, как правило, в основном в связи со средневековой алхимией, но это только лишь одно из проявлений герметизма, а в принципе герметизм есть достаточно универсальный философский аппарат, который может быть применен и к историческому процессу тоже. Вот в полулегендарной так называемой Изумрудной Скрижали, которая приписывается Гермесу Трисмегисту, говорится: «Что вверху, то и внизу, а что внизу, то и вверху. Чудо Единого». Иными словами, отсюда и проистекает то, что по сути ничего не меняется, все едино. Что было вначале, то будет и в конце. Кстати говоря, именно с этой парадигмой связан и так называемый цивилизационный подход, прежде всего, о котором мы очень часто говорим. Именно цивилизационный подход мы и противопоставляем формационному, как марксистскому, так и либеральному.

Цивилизационный подход особенно подробно разрабатывался в XIX-XX веках у Освальда Шпенглера, у Н.Я.Данилевского, у Тойнби, у наших евразийцев и т.д. В определенном смысле элементы цивилизационного подхода можно найти, как это ни странно, даже у Маркса. В частности, Маркс считал, что его формационный подход вообще в принципе не относится к России. У нас об этом забывают, но Маркс считал, что его учение вообще к России не относится – это совершенно другая цивилизация. А клеврет Маркса Фридрих Энгельс говорил о том, ни одна революция в Европе и во всем мире не сможет победить до тех пор, пока существует Русское государство. То есть, основатели марксизма видели в России главное препятствие для своей собственной теории и практики. А Советский Союз – это никакой не марксизм – это традиционное русское (по московскому и даже ордынскому типу) государство, слегка прикрытое марксистскими одеждами. Не говоря уже о том, что у такого крупнейшего современного американского политолога, как Сэмуэл Хантингтон, который так же, как и Поппер, разумеется, обслуживает интересы своей собственной страны, основной труд называется «Война цивилизаций». Поэтому цивилизационный подход к истории мы можем встретить не только на Востоке, но и на Западе. Разумеется, как правило, акценты здесь переставляются. Но это не имеет для нас большого значения. В рамках такой перманентистской или цивилизационной схемы что же получается? Получается, что ничего не меняется. И поэтому, допустим, для Запада, для западной цивилизации, скажем, Habeas Corpus Act c его правами синьоров, смыслообразующим фактом является тем же самым, что и современное западное общество финансовых кочевников. Иными словами, это обособленные индивиды. Индивид так и называется – «неделимым», то есть это некий атом, это атомарное общество.

Кстати, теория атомарного общества в самом зачаточном виде появляется еще у Демокрита. В этом смысле даже древнегреческий полис с его демократией и, допустим, средневековая Европа с Habeas Corpus, и современное западное общество кочевников во главе с ТНК – это явления одного порядка. Ничего не меняется. Все одно и то же: что наверху, то и внизу, в точности по Гермесу Трисмегисту. То же самое можно сказать и, например, и в отношении России. Собственно говоря, Московское тягловое государство и Советский Союз, хотя и различались по идеологии, тем не менее, структурно почти ничем не отличались друг от друга. А если говорить о России в ее нынешнем – разбитом, разгромленном, разбросанном состоянии, то оно очень напоминает эпоху княжеских усобиц и даже еще более раннюю эпоху. Интересно, что даже терминологически все повторяется. Например, слово «наезд» встречается в древнерусских памятниках права и означает то же самое, что оно означает и сейчас. То же самое и Китай. Император был «неподвижным двигателем» в древнем Китае, так и вожди современного Китая пребывают в таком же недеянии. Мао Цзедун, живший в своем дворце и менявший наложниц каждую фазу луны – это из воспоминаний его личного врача, который живет сейчас в Канаде. Или Дэн Сяопин, который вообще не занимал никаких должностей в государстве, но тем менее, был неподвижным двигателем тех китайских реформ, которые вывели сейчас Китай на второе место, а скоро и на первое место в мире по уровню экономического развития. В данном случае эти китайские вожди ничем не отличаются от средневековых и даже древних китайских императоров. То есть цивилизация остается одна и та же: что вверху, то и внизу.

Времени, по сути, нет для перманентистского подхода. Но и абсолютизировать перманентизм – и соответственно герметизм – мы не можем. И вот почему. Если в традиционалистском и в прогрессистском подходах история так или иначе должна смениться чем-то иным, то перманентистский подход при всей его привлекательности грозит превращением в дурную бесконечность. Это что-то вроде струльдбруков, так называемых бессмертных у Свифта во второй части «Путешествиий Гулливера», которые хотят умереть, но не могут. К сожалению, у перманентистского подхода, который как научный аппарат дает нам очень много – больше, чем какой-либо другой, в особенности прогрессистский, есть вот этот роковой изъян. В нем сидит струльдбрук.

Теперь дальше. Вообще я сразу очерчиваю перед вами некоторые вот эти исторические парадигмы для чего? Дело в том, что этот курс в определенном смысле должен будет достаточно сильно отличаться от того, что у вас написано в учебниках по истории политических и правовых учений. Мы в принципе будем стремиться отказаться от хронологического подхода. И мы все больше и больше будем переходить к подходам парадигмальным. Поэтому, если мы, например, будем разбирать средневековье, то мы каждый раз будем говорить о том, какая связь есть между средневековьем и, допустим, ХХ веком. И курс наш в гораздо большей степени будет носить парадигмальный, нежели хронологический характер. Хотя элементы хронологического подхода, безусловно, будут сохранены.

Таким образом, что же такое история? История носит в значительной степени характер условности. Отсюда и появление всевозможных новых хронологий, каждая из которых в определенном смысле описывает какую-то определенную реальность, но тем не менее гораздо больше содержит вопросов, чем ответов. Точнее, ответы, которые предлагают авторы новых хронологий, это, по правде говоря, чушь собачья. О том, что ту официальную хронологию, которая существует сейчас, нужно заменить некоей новой, которую они там якобы рассчитали по звездам или по чему-то еще, и вот теперь, когда мы примем эту их новую хронологию, станет все понятно. Вот это и есть чушь. Но вопросы, которые они задают, бывают очень интересными. В частности, они объективно подняли вопрос об исторических циклах, которые полностью соответствуют как раз перманентистскому подходу. Почему, например, цивилизация Древнего Египта, о которой они много говорят, почему она типологически почти совпадает с различными эпохами в истории династии Рюриковичей? Они считают, что это потому, что это одно и то же. Вот тут-то они и не правы. Это действительно так, но это не одно и то же. Это совершенно разные эпохи и совершенно разные культуры, но в них проявляются одни и те же парадигмы. Иными словами, история есть онтофания, то есть, явление, раскрытие бытия, которое, естественно, раскрывается одинаково. Выдумывать для этого новую хронологию совершенно не нужно, а нужно просто понять: что вверху, то и внизу. Чудо Единого. Таким образом, история – любая история – требует от нас не столько ответов, сколько вопросов. Умение правильно поставить вопрос это уже означает получить ответ.

Вообще говоря, с точки зрения христианского мировоззрения, с приходом в мир Христа Спасителя, второго Лица Пресвятой Троицы, история как таковая уже закончилась. Почему? Потому что главное событие, ради которого существовало человечество, то есть Боговоплощение, а затем Воскресение Спасителя из мертвых произошло. Поэтому собственно история как таковая, то есть как нечто обособленное и развивающееся по собственным законам, с точки зрения христианства, имело место быть только в неискупленном мире, причем в равной степени как в языческом, манифестационистском – это и Восток, и эллинство – так и в иудейском, ветхозаветном. Мы естественно не можем здесь рассматривать конкретные вопросы историко-религиозного, собственно богословского характера, но на каких-то моментах нам все-таки необходимо остановиться в рамках нашей проблематики. Все-таки, к какому типу мировоззрения относится христианство – в рамках той двойственности, о какой мы говорили раньше. Иными словами – что есть христианство на самом деле – манифестационистское мировоззрение или креационистское? Относится ли оно к восточной или индоевропейской традиции или все-таки оно относится к традиции иудейской или – сейчас есть такое модное слово – «иудеохристианской»?

С одной стороны христианство признает Ветхий Завет со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая идею сотворения мира из ничего. С другой стороны, сама по себе постановка вопроса о взаимоотношениях Бога и человека радикально не соответствует ветхозаветным иудейскими пропорциям. Как говорил святой Афанасий Великий, «Бог стал человеком для того, чтобы человек стал Богом». Это невозможно для творения из ничего. Две основные идеи, лежащие в основе христианства, абсолютно не соответствуют идее безличного единого Бога, который бесконечно отдален от человека и который создает отчужденный безжизненный мир – это Боговоплощение и еще более немыслимая в рамках креационистского сознания идея Воскресения Богочеловека из мертвых. И, наконец, третья, непосредственно указующая на христианство именно как на третий путь, это сама идея Троицы, которая абсолютно не похожа ни на древнеиндийскую картину мира с ее метафизикой принципов, ни на ветхозаветный креационизм.

Что же у нас в этом случае получается? Иными словами, внутри христианства у нас возникает не просто манифестационистская картина, но как бы сверхманифестационизм, поскольку ни одна из эллинских, арийских традиций в своем осознании человека как части божества не доходит до такой крайности, как то, что Бог сам становится человеком. И не только становится человеком, но проходит земной путь, умирает и воскресает. Если мы помним манифестационистскую – индийскую и зороастрийскую – картину мира, то мы вспомним обязательно, что цари это, вообще говоря, непосредственные, в том числе физические, потомки богов. И сам по себе человек как таковой есть бог, и любой человек в большей или меньшей степени бог. Потому что божественное повсюду. Как говорят современные язычники-марийцы (сохранившие, в отличие от наших «новоязычников» из Литинститута, аутентичную традицию и преемство), «лес свят, ручей свят, ворон свят, дерево свято».

В креационистской картине мира все абсолютно наоборот. Человек отделен от божественного начала абсолютно непроходимой стеной. Это абсолютно разные вещи, и между ними нет ничего общего и не может быть абсолютно никакого соприкосновения. Внутри самого христианства перед нами является абсолютно манифестационистская картина мира, даже более того – сверхманифестационистская.

Каким же образом это соединяется с принятием Ветхого Завета? И вот здесь возникает парадокс. Внутри Церкви и внутри мира постольку, поскольку он становится частью Церкви, поскольку он воцерковляется, господствуют законы манифестационизма, законы неотчужденного мира, включая, разумеется, и важнейшую для него политическую идею – идею сакрального царства. В то же время во внехристианском мире и ко внехристианскому миру, к тому миру, который лежит во грехе, как до пришествия Христа, относятся законы Ветхого Завета, законы креационистские. Таким образом, одновременно признавая как креационизм – для внехристианского, не Христова мира, и манифестационизм, включая идею сакрального царства, как внутри Церкви и внутри мира, поскольку мир есть Церковь, христианство обозначает перед нами третий путь – это и не эллинский манифестационизм, и не иудейский креационизм. По этому поводу могу вам порекомендовать книгу Дугина «Метафизика Благой Вести». Отсюда на самом деле и вытекает знаменитый христианский постулат о том, что «несть эллина, ни иудея». «Несть эллина, ни иудея» относится не к этнической принадлежности человека, как об этом очень часто говорит современная либеральная теология, в том числе и многие из тех, кто называет себя православными. Это относится к его метафизическому статусу. «Несть эллина, ни иудея» означает: несть манифестационизма, ни креационизма, нет растворения человека в мире и одновременно нет предельного от него отчуждения. Вот что на самом деле означает эта знаменитая формула апостола Павла. Это означает третий путь, на который нам указывает и сама Троичность Бога, принятая в христианстве, немыслимая ни в метафизике проявления абсолюта, то есть, в древнеарийском мире, и немыслимая точно так же в отчужденном сотворении мира из ничего отчужденным «четырехбуквенным», как это происходит в древнеиудейском мире. Эта формула несет, прежде всего, метафизическое указание на третий путь, третью сущность христианства как такового.

Если христианство указывает на сверхманифестационистские пропорции внутри него самого, то, соответственно, оно не может не признавать идеи сакрального царства, которая является для политических учений манифестационистской природы основным. Но что это за сакральное царство? Оно находится как в мире, так и не в мире. Собственно «Царство мое не от мира сего», – говорит Спаситель в Евангелии. Это означает, что оно не относится к падшему миру, в котором действуют законы Ветхого Завета. Оно находится внутри самого человека, но при определенной ситуации, о которой мы еще будем говорить, может быть проявлено и в мире – в виде Православного Царства или Империи. Сама природа христианской Церкви выделяется и отделяется от церкви ветхозаветной и тем самым подчеркивается, что христианство нельзя отождествлять с авраамическими религиями, какими являются иудаизм и ислам.

В послании апостола Павла к Евреям говорится о том, что священство христианское является священством по чину Мелхиседекову. Что это означает? Если мы вспомним Книгу Бытия, то прежде, чем встретиться с Богом времени, с Четырехбуквенным, Авраам приносит жертву царю и священнику Бога Вышнего, который иначе именуется, чем Четырехбуквенный, – El Elion – и находится выше Четырехбуквенного. Речь идет о Мелхиседеке – Царе и священнике. Само имя Melkhi-tsedek и означает – «Священный Царь». Говорили мы и о том, что Мелхиседек тождествен царю мира или Ману собственно традиции индийской, арийской. Таким образом, Мелхиседек не является господином времени, он является господином вечности, царем и священником в вечности. И вот по чину Мелхиседекову Христос устанавливает христианское священство, которое к тому же приносит безкровную жертву под тем же самым видом, под каким ее приносил Мелхиседек, – под видом хлеба и вина. Таким образом, происходит отделение христианства от авраамической традиции и на самом деле сущностное его приближение к традиции древнеарийской, причем превосходящее и ее тоже.

В то же время, постольку, поскольку Сам Христос воплотился в народе иудейском, христианство осуществляет как бы связь между высшим и низшим, между древнейшей, изначальной, примордиальной, гиперборейской традицией и второй традицией, традицией авраамической, атлантической, западной. Иными словами, через Христа осуществляется связь между метафизическим Востоком и метафизическим Западом. Отсюда проистекает и метафизическое соотношение закона и аномии в Новом Завете. На это прошу обратить особое внимание. Аномия – это отсутствие закона. Переводить «беззаконие» неправильно, потому что слово «беззаконие» несет в себе негативный смысл, а аномия – вполне позитивный. «Сверхзаконие», быть может. Аномия это отсутствие закона. В послании апостола Павла говорится о том, что «сень законная прейде», то есть, закон кончился. Это очень важный момент: с воскресением Христа закон как таковой закончился, он перестал существовать, потерял свое значение. С другой стороны, на первый план выдвигаются вне закона находящиеся благодатные качества человека, такие, как мир, любовь, воздержание, кротость, о коих сказано: «На таковых же несть закона». То есть, за норму признается отсутствие закона в самом высшем смысле этого слова. И в то же время здесь возникает очень парадоксальная можно сказать даже диалектика. Дело в том, что первые христиане ждали немедленного, очень быстрого возвращения Христа в мир, Его второго пришествия. Но по нам неведомым причинам в первый век христианства этого не произошло. И христианство встало перед необходимостью существования внутри вот этого реального падшего мира, который воспринимался как мир, подчиненный либо Ветхому Завету – иудейский мир, либо мир эллинский, языческий, многобожный.

В этой ситуации возникает вопрос о природе власти в этом мире. То есть, прежде всего, о природе власти в Римской империи, поскольку христианство возникает в рамках Римской империи. И само по себе его возникновение в рамках Римской империи уже прикровенным образом рассматривается как прообраз будущей симфонии властей, будущей империи христианской. Иными словами, с самого начала христианская Церковь стремится к воцерковлению Империи. Первые христиане, не признавая над собой закона в иудейском смысле, в то же время с самого начала совершенно иначе относились к законам Римской империи. Собственно основа политического учения христианства заложена в послании апостола Павла к Солунянам, где появляется такое понятие, как «удерживающий ныне» или, по-гречески, «катехон». Что это такое? Апостол Павел говорит о том, что в конце мира – а описание конца мира, о дне и часе которого мы, впрочем, не можем знать, описание конца этого мира дано в Апокалипсисе святого Иоанна Богослова – так вот в послании апостола Павла к Солунянам говорится о том, что конец мира не наступит, пока существует «держай ныне» или катехон. Пока он не отъят от среды, конца мира не наступит. Но когда он будет отъят от среды, явится беззаконный, то есть, тот, кого Церковь отождествляет с антихристом. Не сверхзаконный, как Христос, а именно «беззаконный». И вот этот беззаконный явится в мир и будет он проявлен из тайны беззакония, которая уже деется.

В данном случае под беззаконием подразумевается не аномия в христианском смысле, а беззаконие в негативном смысле, как извращение человеческого естества, прежде всего. Сюда же можно относить не только и не столько «извращение» в том смысле, в каком оно чаще всего понимается, но, прежде всего, господство вот этого отчужденного принципа, отчуждения человека от Бога. Мы еще будем возвращаться к этому, будем говорить, как в разные эпохи понималось беззаконие. Беззаконие и аномия в положительном христианском смысле это совершенно разные вещи. Так вот, человек беззакония не явится до тех пор, пока существует удерживающий ныне. Собственно первые христиане – и это зафиксировано Иоанном Златоустом – понимали удерживающего ныне как римского императора. Почему это так? Потому что беззаконный должен явиться в мир как человек, во всем копирующий Христа и во всем ему подражающий и, может быть, даже выдающий себя за его потомка. В то же время он должен явиться как всемирный царь. У апостола Павла сказано: «явится в Церкви Божией яко бог». С одной стороны – всемирный царь, с другой стороны он же – всемирный первосвященник некоей объединенной религии. Святые отцы предполагали, что он должен будет явиться в земном Иерусалиме и явиться от одного из колен Израилевых, а конкретно – от колена Данова. Поэтому до тех пор, пока существует римская власть, или, как говорил Иоанн Златоуст, «власть сильных римлян», то тех пор человек беззакония не явится в мир. Отсюда признание первыми христианами римских императоров, какими бы свирепыми и суровыми они ни были по отношению к самим христианам.

Вот здесь интересный вопрос. С одной стороны, римские императоры предавали христиан всевозможным мукам – никогда не было столько мучеников, как в Римской империи. С другой стороны, этих же императоров, которые предавали христиан мучениям, христиане рассматривали как удерживающего ныне и молились за них. Почему же это так? Потому, что римский император, каким бы он ни был и что бы он ни делал, не является тем самым беззаконным, который должен явиться в конце времен, тем, который будет метить человека своей собственной печатью, тем самым лишая человека его внутренней свободы. Внешняя свобода для христианина никакого значения не имеет. Но печать антихриста, о которой говорится в Апокалипсисе, лишает, прежде всего, внутренней свободы. То есть, говоря современным языком, зомбирует человека, в то время как императоры, даже если казнили, не лишали христиан внутренней свободы. Иными словами, здесь есть разница между свободой внутренней и свободой внешней.

Итак, свобода внешняя для христианина не представляет никакой ценности. Это очень важно. Первые христиане признавали римских императоров и молились за них именно потому, что внешние свободы и собственные права не имели для них никакой ценности, в то время как вот этот беззаконный будет лишать людей не внешней свободы – внешняя свобода при нем, возможно, будет процветать, скорее всего, он и создаст, наконец, общество прав человека. С другой стороны при нем человек будет лишен свободы внутренней. Секты – составная часть современного мира («нью-эйдж»). И общество потребления – такая же его составная часть. Сам принцип капитала – капитал на капитал с отчуждением капитала – тоже с точки зрения первых христиан явилось бы типичным проявлением беззакония, та же банковская система, например. Церковный канон запрещает принцип приращения капитала, потому что он признает создание капитала из ничего, ex nihilo, а значит и отчужденность капитала от труда. В принципе Церковь должна жить делами рук своих. Вообще по Кормчей книге священник должен кормиться от приношения прихожан. Сейчас все это не так. Духовенство получает зарплату, как госслужающие, – это появилось еще с Петра I. Сейчас много чего происходит. Сегодня у нас постмодерн, посткультура… В определенном смысле мы можем даже говорить, что сегодня у нас постправославие. Вообще следовало бы, наверное, учиться у мусульман, по крайней мере, в смысле сопротивления соблазнам современного мира. Но это уже другой вопрос.

Так вот, отношение христиан к римской власти. Римская власть и есть «удерживающий». Признание римской власти одновременно являлось для христиан признанием римского закона и римского закона, что вполне естественно. Именно поэтому внутреннее церковное право отцами Церкви строилось по образу права римского, и каноническое право с самого начала было построено по тем же принципам, что и право римское. В этом сила, но и слабость – слабость перед лицом «духа века сего». В первохристианской общине собственности вообще не было. Я имею в виду принцип равного – в данном случае духовного – наказания за равные прегрешения, принцип справедливости – вот этот принцип equitas, принцип формального равенства субъектов в рамках ими содеянного и так далее. Но сила в том, что внутри самой Церкви по отношению, например, к каким-то каноническим провинностям люди не различались в зависимости от их социальных и каких-то иных различий. Если император принимал христианство и нарушал какие-то каноны, на него накладывалась точно такая же епитимья, как на любого другого человека. Уже в более позднее время наш Государь Иоанн Васильевич Грозный был отлучен от причастия до самой смерти за каноническое брачное нарушение, однако это не мешало воздавать ему царские почести как «образу одушевлену самого Царя Небесного» (преп. Максим Грек). В этом смысле принцип «эквитас» был взят христианами из римского права именно потому, что христиане жили внутри Римской империи и соответственно принимали очень многое из имперского права.

Параллельно с христианством и иногда в тесном с ним взаимодействии существовало и иное мировоззрение, которое принято называть гностицизмом. Что это такое? Гностицизм можно было бы назвать негативным креационизмом. Очень часто сами гностики были членами первохристианских общин. И собственно вся история первоначального христианства есть история отделения ортодоксии – а собственно слово «ортодоксия» переводится с греческого как «православие» – то есть, отделение православия от гностических ересей. Итак, гностицизм – негативный креационизм. Что это означает? Это означает, с одной стороны, признание того, что мир сотворен, но при этом сотворен он, по мнению гностиков, неким негативным началом или Демиургом. Этого Демиурга гностики отождествляли с Четырехбуквенным Ветхого Завета. Наиболее известным гностиком является Маркион (конец 1 – начало 2 в.), который предлагал вообще выбросить из христианского учения Ветхий Завет. Это очень радикальная точка зрения, которая в дальнейшем Церковью была отвергнута. Отвергнута, прежде всего, потому, что без Ветхого Завета Церковь не могла описывать состояние падшего мира. Маркион же требовал отбросить Ветхий Завет на том основании, что Ветхий Завет описывает сотворение мира злым Демиургом. Иными словами, для гностиков Четырехбуквенный Ветхого Завета являлся не чем иным, как, собственно говоря, врагом рода человеческого, то есть самим сатаной. Называя вещи своими именами, по мнению гностиков, мир сотворил сатана. Еще одно направление в гностицизме называлось офитство – змеепоклонничество. То есть, если мир сотворил злой Демиург, то соответственно все негативные персонажи Ветхого Завета, начиная от змея, явившегося Еве в Раю, и кончая каинитами, содомлянами и т.д. – все они, по мнению офитов, оклеветаны, в то время как именно эти ветхозаветные образы как бы представляют образ Бога Вышнего – El Eliona.

Все же «положительные» персонажи Ветхого Завета – носители духа вот этого злого Демиурга. Вывод очень логичный и последовательный: если мир сотворен злым началом, то соответственно, надо перевернуть весь смысл Ветхого Завета, минус поменять на плюс. На каком основании? На основании зла, господствующего в мире. Живое не может существовать, не пожирая другое живое. Миром правит тотальная ложь, и носителем этой лжи является, прежде всего, Ветхий Завет. Христа они, как правило, признавали, но считали, что Христос не является Сыном Божиим в смысле Сына ветхозаветного Бога. По мнению большинства гностиков, Христос вообще не воплощался в теле, а является только неким духом, который можно познать в самом себе. То есть они, как правило, отрицали воплощение Бога и явление его как человека, поскольку человек сам по себе есть зло, и Бог не мог явиться во зле. Но есть особые пневматики, которые воспринимают искру от Бога Вышнего, и эта искра от Бога Вышнего может спасти их от падшего мира. Они вообще отвергают мир как таковой.

Вот здесь самый интересный вывод: так называемый реальный мир, так называемый мир внутри материи гностики считают злом как таковым, поэтому соответственно единственной задачей человека гностики считают освобождение человека от этого зла. Есть два пути: первый путь – абсолютный аскетизм, то есть полный аскетизм вплоть до умерщвления плоти. Кстати говоря, некоторые секты, прямо ведущие родословную от гностиков, средневековые альбигойцы, например, практиковали ритуальное умерщвление плоти, так называемую эндуру, то есть смерть от голода. Итак, первый путь это радикальный аскетизм. Или у нас было такое направление в 17 веке – «капитоновщина», кстати, еще до раскола, которое тоже предполагало ритуальное самоумерщвление голодом. В известном смысле даже самосожжения у некоторых старообрядческих согласий тоже в определенном смысле связаны с этими представлениями. Или, допустим, скопцы. Это тоже все оттуда же – оживление искры Божией в себе самих. Чем более умерщвляется плоть, тем более оживляется вот эта самая искра Божия в себе самом. Превращается в пламя. Да, да, именно так – «из искры возгорится пламя». То есть, это уже совершенно иной человек. Он не воскресает в христианском смысле, он преображается без воскресения, при жизни. Таков гностицизм «правой руки».

С другой стороны существовал и гностицизм «левой руки», нечто прямо противоположное. Пройти через все стадии зла для того, чтобы окончательно победить его в себе и окончательно освободить в себе искру Божию. Это предполагает самоосвобождение через совершение всех видов грехов и злодеяний, какие только существуют. Примеры тоже характерны, ну Жиль де Ре хотя бы, Синяя Борода, тут явно влияние гностицизма левой руки. То есть, пройти через все виды зла, извращений, садизма или мазохизма, пыток, всего чего угодно, для того, чтобы освободить самого себя. А гарантии никакой нет, поскольку это отчаянный прыжок в никуда на самом деле. Так как человек все равно и так погибает, и так обречен на то, чтобы пребывать в самых низших мирах, поэтому гарантии нет. Логика такая: надо ввязаться в драку, а там посмотрим, что будет. Невозможное неизбежно.

Интересно другое. С точки зрения политико-правовых идеологий в гностицизме важна одна очень важная вещь. Если мир сотворен злым Демиургом, то соответственно все политические и правовые институты в мире есть зло. Это понятно. Нас касается в данном случае не столько поведение человека, сколько политико-правовые институты. Итак, все они суть зло. Соответственно задача гностиков заключается в том, чтобы пересотворить этот мир. Иными словами, пересотворение мира предполагает то, что позднее получило название перманентной революции. Отсюда, идея перманентной революции, которую мы встречаем у Маркса, у Троцкого и собственно вообще во всех революционных идеях XIX-ХХ веков. И в оккультном нацизме, кстати, тоже. Рассотворить или пересотворить. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем/ мы наш, мы новый мир построим, кто бы ничем, тот станет всем». Это совершенно гностическая идея. Это, с одной стороны, левая версия революционных идей – коммунизм, с другой стороны и правая версия революционных идей – национал-социализм. Это надо понять – и у национал-социализма те же гностические корни, что и у коммунизма. На это я прошу обратить особое внимание. Социалистические и коммунистические идеи никакого отношения к экономическому материализму не имеют. Экономический материализм для них был просто способом пробуждения этой искры. Все коммунистические идеи изначально несут в себе вот эту гностическую подоснову. Собственно гностики и были первыми социалистами и первыми коммунистами, причем в наиболее радикальном виде.

Разумеется, чистый гностик не должен стремиться к власти. Чистый гностик будет уничтожать мир ради его уничтожения. Но тут возникает зазор. То человеческое, что в них оставалось, действительно приводило к тому, что миром стремились править сообщества вот этих гностиков. Всевозможные тайные общества, которые постоянно действуют в истории, все они, собственно говоря, проистекают отсюда. (Вопрос с места: «Масоны?») В том числе, разумеется. Причем, в масонстве тоже два направления. С одной стороны масонство «иррегулярное» – вот оно в чистом виде идет от гностиков. Это так называемый египетский обряд. С другой стороны есть так называемое регулярное шотландское масонство. Оно стремится к максимальной консервации существующих институтов. Имеет оно скорее уже протестантские корни. Дело в том, что масонство изначально существовало не совсем в том виде, как оно существует сейчас. Изначально это было тайное общество строителей готических соборов. На самом деле оно было чисто языческим и герметическим – алхимическим. Под видом католицизма это были герметические и алхимические идеи. Это одно. С другой стороны идеи библейские проникают в масонство в XVII веке и порождают сразу два направления: иррегулярное гностическое – вот этот самый египетский обряд, с другой стороны полупротестантское, это так называемый шотландский обряд, который стремится к консервации существующих ритуалов. Поэтому масонство в принципе вещь достаточно неоднородная, хотя, в конечном счете, все же единая. То есть, в нем существовало вот это иррегулярное революционное направление, с другой стороны – крайне консервативное. Собственно же библейские идеи проникают в масонство только в XVI-XVII веках, причем через Англию. Поэтому нужно различать масонство средневековое от того масонства, с которым мы сталкиваемся сегодня – это совершенно разные вещи. То средневековое масонство, видимо, утрачено вовсе, хотя кто-то что-то о нем, видимо, знает, Фулканелли, например. Но мы тут от темы отклонились.

Итак, первоначальное христианство с самого начала формировалось в противостоянии – а иногда и во взаимодействии – с гностицизмом. В смягченном виде многие идеи гностиков вошли в христианский канон. Но сам христианский канон формируется только тогда, когда римская власть сама становится христианской. Если власть римских императоров почиталась христианами как необходимая в мире до принятия этой самой римской властью христианства и если христиане отделяли царствие не от мира сего и соответственно существовали как христианская община – внегосударственная – то после Миланского эдикта императора Константина (272-337 гг.), а затем созванного императором Константином Первого Вселенского собора все меняется. Говоря современным чисто политическим языком, христианство из левого дискурса становится правым. Так, кстати, произошло и с марксизмом – от Ленина к Сталину, хотя сравнение во многом и хромает. В этот период примерно в 50 лет империя еще существует как единая, просто меняется столица. Так вот, после Миланского эдикта 313 года, а затем после принятия самим Константином Великим христианства Империя входит в Церковь. Происходит воцерковление Империи. Причины? Есть историческая точка зрения, согласно которой Константин увидел, что христиане составляют уже подавляющее большинство населения Империи, и Империи нет смысла враждовать с собственным населением. С другой стороны есть две версии обращения Константина в христианство.

Первая версия связана с тем, что Константин очень тяжело заболел и призвал к себе врача-еврея, и тот сказал, что он может исцелиться только младенческой кровью. И Константин собрал младенцев со всей империи и подготовил их всех к закланию. Но, увидев слезы их матерей, он отказался от этого. Отказавшись от этого, он увидел крест и понял, что он должен принять христианство и младенческая кровь означает причащение святых Христовых Таин. Приняв христианство и приняв Тела и Крови Христовых, он исцелился. Это одна версия. Она в основном господствует в Западной Церкви и описана в католической Золотой легенде.

Вторая версия, впрочем, не противоречащая первой, господствует в основном в Восточной Церкви, о том, что Константин во время сражения увидел на небе крест с надписью «сим победиши», что, собственно, указало ему на необходимость принятия христианства. Но надо сказать, что Константин на самом деле крестился, по крайней мере, по восточной версии, уже в самом конце жизни, уже на смертном одре.

Итак, имеется чисто позитивистская историческая точка зрения и две церковных – западная и восточная. И вот здесь впервые рождается важнейшая политическая идея христианства уже как правого, имперского дискурса – идея града Рима как хранителя христианской веры. Откуда потом пойдет Новый Рим – Византия и Третий Рим – Московская Русь. То есть Рим соединяет в себе имперскую власть и христианский катехон. Он становится не просто катехоном. Он становится сугубым катехоном. Отсюда как само христианство внутри Церкви признает сверхманифестационистскую картину, в том числе применительно к сакральной власти, так по отношению к империи, к императорской власти, христианство создает настолько высокую концепцию имперской, императорской власти, какая, вообще говоря, не свойственна даже древним персам с их сакральной властью царей, обладающих хварно – особой, видимой благодатью царя. Православный Император становится образом одушевленным самого Царя Небесного. С тех пор идея империи и идея Церкви неразрывно связаны между собой, и отделить их друг от друга невозможно. Собственно есть только одна Империя, как есть только одна Церковь. Это — важнейшее положение всей послеконстантиновой истории христианского мира. То есть, идея христианства предполагает идею империи и императорской власти. Если в первохристианской общине идея Царство и Царствия были друг от друга отделены, то в христианской Империи – будь то первый Рим, второй Рим или Третий Рим – идеи Царства и Царствия соединяются. Идея священной монархии поднимается на такую высоту, какой не было ни в Индии, ни в Персии, ни в Китае.


Лекция вторая

Лекция третья

Лекция четвертая





Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2016