16 декабря 2018
Правые мысли
Книги/Журналы

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Михаил Сухотин
17 сентября 2004 г.
версия для печати

НЕПЕРЕВОДИМОЕ? (Ролан БАРТ «Империя знаков». Пер. Яны БРАЖНИКОВОЙ. М., 2004)

Ролан Барт, путешествуя по Японии, инаковость японской культуры неизменно противопоставлял тем аналогичным чертам западной цивилизации, которые, с его точки зрения, агрессивно направлены на природу человека...

Империя знаков. Ролан БартКогда я спросил свою японскую подругу, читала ли она «Империю знаков» Ролана Барта, она ответила, что знает об этой книге, но не знает никого из своей филологической среды, кто бы в ней всерьёз разобрался. Тогда я подумал, что не может так быть, чтоб эта книга оказалась для японского читателя просто сложной, но здесь какое-то сущностное непонимание. Точнее, недопонимание. И скорее всего, это «недо» входило в план автора. Ведь она и написана была примерно тогда же, когда и «Искусство после философии» Кошута, когда работали Он Кавара, Карл Андрэ, Сол Левит, Дан Флавин… Языки описания, как визуальные, так и грамматические, были нужны им не столько для того, чтобы «обогатить» искусство новыми языковыми возможностями, но скорее, чтобы, поставив их в положение равнозначной относительности друг к другу, попробовать выйти за пределы языка вообще, исследовать его границы. Выйти в это самое пограничное «недо» (или «между»), оказавшееся в результате ещё каким продуктивным для них самих. Неслучайны, например, абсолютно чёрные, или абсолютно белые картины с названиями, похожими на краткий комментарий. Или взять хоть знаменитый «Стул» Кошута. Во всяком случае, мне кажется, что эта область интересовала их не меньше, чем собственно языковая.

Книга Барта это вполне подтверждает: «Мечта: знать иностранный (странный) язык и вместе с тем не понимать его, замечать его отличие, которое не возмещалось бы никакой поверхностной социальностью языка, его общеупотребительностью;…погрузиться в непереводимое, испытать от этого неизгладимое потрясение, — вплоть до того, что в нас уже поколеблется и сам Запад, и законы нашего собственного языка, что достался нам от отцов и делает нас самих отцами и носителями культуры…» Ролан Барт, один из основателей западной семиотики, повлиявший и на развитие современной социологии (см., например, «Система вещей» Бодрийяра), путешествуя по Японии, подмечал не просто полюбившиеся ему черты японской жизни, и даже не просто «лелеял» «идею невероятной символической системы, полностью отличной от нашей», но инаковость эту неизменно противопоставлял тем аналогичным чертам западной цивилизации, которые, с его точки зрения, агрессивно направлены на природу человека. Поэтому книга эта получилась, конечно, понятнее европейскому читателю, чем японцу: ведь разговор в ней идёт, собственно, о нас, европейцах, только ведётся он, как говорят о доказательствах в математике, «от противного». В данном случае надо было бы сказать «от прекрасного», японского.

Автор, вникая в обыденность, ускользающую от внимания самих японцев (еда, названия улиц, внешность людей, размежевание земельных участков и т.п.), радуется чертам несходства с Западом.

Если такой инструмент еды, как палочки, «неустанно, заботливо, по-матерински переносят корм в клюве», то нашему способу питания, «вооружённому всякими пиками и ножами», остаются «лишь хищнические жесты».

Если в театре Бунраку кукла, ведомая по сцене мастером и двумя ассистентами, — не марионетка, но, скорее, приближает к марионеткам этот свой «обслуживающий персонал», а сама «утверждает идею, которая прячется за всяким оживлением материи, а именно идею «души», то «западный актёр (натуралист) никогда не бывает красив; его тело стремится к физиологической, а не пластической сущности».

Если вежливость в Японии «является религией», точнее, как считает Барт, «религия подменила вежливость», то на этом фоне «наша манера выражаться слишком порочна».

Очень интересны наблюдения Барта за хокку. Всякий жест в нашей литературе имеет свою функцию, «вовлекает в дело раскрытия истины или чувства», но описанию и даже определению (что есть данный образ по своей функции, для чего он упомянут в данном месте именно этого поэтического сочинения) отказано в хокку. Барт называет его «видением без комментариев» и «литературным ответвлением дзен». В хокку идёт работа не по сокращению средств поэтической выразительности (обычно говорят о лаконизме хокку), но по их уточнению, по отсечению возможности этому тексту растечься в комментариях, «расплыться в бесконечности метафор, в сфере символического». Обычные же для западного искусства пути интерпретирования, комментарий, толкование – всё это, по Барту, попытки «проникнуть в смысл, то есть завладеть им посредством совращения».

В западной морали Барт прежде всего видит агрессию: «Запад наводняет всякую вещь смыслом, подобно авторитарной религии, навязывающей посвящение целым народам».

Но присмотритесь! В своей книге о Японии Барт сам – полноправный пользователь того культурного языка, который он критикует. Так метафора, символ отнюдь не чужды ему в описании им (именно описании, в котором, по его же словам, хокку не нуждается) хоть вот хокку Шики:

С телёнком на борту

Кораблик небольшой плывёт

Сквозь дождь вечерний

Текст «становится своего рода абсолютной интонацией (подобно дзен, принимающему таким образом всякую вещь, пусть даже ничтожную), складкой, которая лёгким и точным движением ложится на страницу жизни, шёлк языка».

Попутно заметим, что сами по себе мысли об отсутствии символических значений в хокку весьма спорны. Например, Танэда Сантока, японский поэт позапрошлого века, ставший буддийским монахом-странником, писал хокку, совершенно сознательно вкладывая в них символический смысл. Вот хотя бы такое хокку:

Я продираюсь

Я продираюсь

Но синяя гора

где «продираюсь» значит то же самое, что «терновый путь», трудности жизни, а «синяя гора» — символ отсутствия состояния сатори.

Да и в комментариях, уточнениях, смысловых пояснениях и интерпретации культурных кодов стилю «Империи знаков» не откажешь. Все они аккуратно укладываются в скобки, которыми текст книги обильно пересыпан, так что в одной фразе их можно встретить по 3 – по 4, а то и более.

Получается своего рода критика критики или демонстрация в своём же языке того, что, собственно, автор критикует в западной культуре, к которой сам же и принадлежит.

Непереводимое так и остаётся непереведённым. Как в недавно прошедшем по экранам фильме Софии Кополла «Lost in translation», старый американский артист и молодая американка, ещё не нашедшая себя в жизни, оказавшись в Токио, открывают для себя друг друга, а совсем не Японию. В этой «непереводимости» и есть ключ к фильму, и поэтому в русском переводе его название «Трудности перевода» – конечно, явная перевода неточность, и впрямь «трудность». Назвать бы его «Непереводимое».

Есть такой художественный жанр – «trompe l'oeil» (обманка), когда Вы пытаетесь стряхнуть с ободка тарелки муху, но оказывается, что она нестряхиваемая: из фарфора, то есть часть всё той же тарелки. Япония Барта представляется мне чем-то подобным. Однако, её не стряхнёшь, и не потому, что она – неизживаемый идеал, а потому, что за 30 лет, прошедших со времени первого швейцарского издания «Империи знаков», эта империя, как и сам способ её видения и определения, стала уже частью нас самих.

Книга издана в формате «pocket book» и снабжена фотографиями, снятыми автором во время путешествия, с его пометками и краткими записями на полях. Отдельной похвалы заслуживает блестящий перевод Яны Бражниковой. Так близко к сути дела французских пост-структуралистов, кажется, не переводил ещё никто.


Прикреплённый файл:

 bart_s.gif, 7 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2018