5 апреля 2020
Правые мысли
Книги/Журналы

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Яна Бражникова
13 ноября 2007 г.
версия для печати

Испытание прошлым

Выход в свет «Возвышенного исторического опыта» Ф.Р. Анкерсмита – наиболее значительное интеллектуальное событие уходящего года. В течение последних двух лет это издание было наиболее ожидаемым, но не в смысле предсказуемым, а в смысле – ожидавшимся с нетерпением

В 2005-м, как только был впервые опубликован «Sublime historical experience», книга была представлена (и как бы даже «обещана») российскому читателю будущим переводчиком и научным редактором перевода – А.А. Олейниковым. Обещанного дождались ранее, чем миновали традиционные «три года». Кроме того, ровно за год до выхода издания на русском языке, в Москве появился сам Франклин Рудольф Анкерсмит с лекциями по политической философии, которые были организованы Фондом Эффективной Политики совместно с Российским Государственным Гуманитарным Университетом. Справедливости ради стоит заметить, что лекции выдающегося теоретика были столь скромно или несвоевременно анонсированы и прошли столь кулуарно, что даже сотрудники того же РГГУ, где они проходили, узнали об этом лишь неделю спустя. Таким образом, по иронии истории, само явление Автора, стало для многих опытом непостижимого прошлого и травмы недосягаемого – то есть именно тем, чему посвящен последний opus magnum Анкерсмита, предлагаемый сегодня российскому читателю.

Эта рецензия начинается с «чисто субъективного» оценочного суждения именно потому, что является результатом прочтения рецензируемой книги. «Возвышенный исторический опыт», с одной стороны, избавляет нас от химеры объективности, а с другой – от «угрозы субъективности».

Тем самым, наконец, разрубается (хотя и весьма аргументировано) тот гордиев узел, в который уже более полувека были завязаны теория истории, тропология, философия науки и языка и который не позволял философам, историкам и лингвистам ставить «неприличный» и все же насущный вопрос: «а есть ли что-нибудь на самом деле?» По ту сторону языка, исторического нарратива («рассказа»), литературной или историографической традиции, категорий нашего сознания – есть вообще что-нибудь? Или мы обречены коллекционировать тропы, сюжеты, повествования – без надежды когда-либо узнать – о чем (или о ком?) они повествуют. Существовало ли в самом деле то, о чем пишет историк, или мы имеем дело лишь с продуктом его интеллектуальной деятельности, воспроизводящей его собственные «необъективные» формы опыта? Были ли люди такими, какими их изобразил художник – или странным визуальным искажением его картин мы обязаны офтальмологическому дефекту автора? Поднимая на знамена кантовское понятие «возвышенного» (sublime), Анкерсмит в предельно актуальной форме ставит кантовский «скандальный» вопрос о невозможности доказательства реального существования мира и … дает на него отнюдь не кантовский ответ!

Автор не скрывает своих намерений и, вместе с тем, его письмо не отличается методологической наивностью: «Разуму Просвещения всегда свойственно неудержимое стремление ухватиться за мир по ту сторону языка. Он испытывает это стремление, поскольку всем своим существом желает свести нас с миром как таковым, с миром, который можно уже не высматривать сквозь узкие оконца языковой тюрьмы…» Это же стремление является отправной точкой и для самого Анкерсмита, однако цель его — не столько реставрация Просвещения, сколько реализация намерений последнего незнакомыми ему средствами – превращение Просвещения изнутри. Как показывает анализ Анкерсмита, граница, отделяющая эпоху Просвещения (Модерн) в широком смысле слова от современной нам эпохи (Постмодерна), проходит вовсе не там, где мы привыкли ее проводить: «…цивилизация отбрасывает прежнюю идентичность, но при этом продолжает определять новую идентичность в терминах той, что была отброшена и отвергнута». Исходя из этого, становится понятно, что большинство «постмодернистских» стратегий в философии и науке — герменевтика, семиотика, тропология, деконструктивизм – суть разновидности того же нововременного трансцендентализма и рационализма, которые очерчивают границы описаний и предписывают определенный способ работы с прошлым и с представлениями о нем. Отказаться от них сегодня призывает нас мыслитель, который прославился как автор книг, посвященных тропологии и нарративной логике. После взлета на волне столь модной и востребованной проблематики исследований Анкерсмит заявляет с полным сознанием уязвимости своего «выбора»: не тропы, не дискурсы, не нарративы, не категории, не языковые игры и не даже коллективная память (о которой много писали современные теоретики истории – такие как М. Хальбвакс и П. Нора, противопоставляя ее «представлению о прошлом», дискретному историческому знанию, поставляемому наукой) – но опыт! Именно опыт, по отношению к которому любое теоретизирование обнаруживает свою вторичность, необходимо исследовать в первую очередь. Задача книги – реанимировать понятие опыта, которое «ныне находится при смерти». Только в опыте реконструкции опыта (а последний и в самом деле становится все более призрачным в современном нам мире, где в цене лишь его виртуальные модели) историк вступает в подлинные («опытные») отношения с прошлым. При этом субъективные переживания и сама судьба познающего «субъекта» перестает быть чем-то сугубо личным и «субъективным», а прошлое предстает незримо присутствующим в моем настоящем как иное, непредставленное, волшебное. Столкновение с этим волшебным миром прошлого переживается, подобно травме и опыту «возвышенного», ибо «реальность как таковая и прошлое как таковое … всегда должны внушать нам ужас».

Такого рода «эмпиристский романтизм» — именно так Анкерсмит характеризует свой подход – исходит вовсе не из нововременной позитивистской модели опыта, вовсе не из опыта-эксперимента. С одной стороны, автору более близок аристотелевский образ опыта – опыт непосредственного, неупорядоченного соприкосновения с реальностью; с другой стороны, он ищет аналогии исторического опыта с тем «аутентичным опытом мира», который отражен художником в произведении искусства, замечая по ходу, что поэтическая история гораздо ближе подводит нас к тому, «как это было на самом деле», чем школьная историография. Не похож этот исторический опыт (без истолкования которого невозможно дать ответ на вопрос: в силу чего нас вообще захватывает наше собственное прошлое? почему то, что уже прошло, сохраняет свою власть надо мной?) и на «воспоминание о событиях прошлого». Он не схватывается в памятниках или памятных датах. Память, замечает Анкерсмит, делает прошлое послушным, эластичным; она позволяет не столько помнить, сколько вспоминать, обретая власть над воспоминаемым и теряя опыт его присутствия. Однако важно другое: испытывать прошлое, быть испытываемым им. Именно так прошлое обнаруживается в твоем собственном «уникальном» настоящем.

Возвышенный опыт истории случается, когда в самом настоящем отделяется то, что на наших глазах обретает статус «прошлого». Травматизм отделения одного от другого связан именно с тем, что в моей истории, во мне самом, я еще ощущаю тесную, почти телесную связь с тем, что сегодня уже стало – или вот-вот станет называться прошлым. «Историки ощущают себя частью того, что описывают – разлад между настоящим и прошлым становится движущей силой для написания истории. И то, что они пишут о судьбе своей цивилизации, попавшей в водоворот непостижимых сил, есть выражение их собственного опыта (прошлого). Возвышенный исторический опыт представляет собой слияние объективного и cубъективного опыта прошлого». Таким образом, ответ Анкерсмита на вопрос, который был задан нами вначале: «О чем же повествует повествование? о чем дискутирует дискурс? что именно описывает историческое письмо?» — заключается в том, что история, рассказанная историком о переходе из одного состояние восприятия в другое — и есть та история, что случается в жизни историка. «…Повествование историка – рассказ о нем самом».

Любопытно и политическое «приложение» концепции Анкерсмита. Ряд фрагментов работы, имеющих более чем актуальное политическое звучание – особенно для российского читателя, чье знакомство с книгой происходит в канун парламентских выборов – побуждают к заведомо абсурдному предположению: уж не написаны ли они специально для русского издания по заказу ФЭПа и издательства «Европа»?

Политика, как известно, есть «история сегодня». Поэтому она ближайшим образом демонстрирует «возвышенный опыт прошлого» и слияние субъективного опыта с объективным – встречу «большой Истории» с малой. «Политическое знание или политический опыт следует искать не в той разновидности информации, которая так интересна политологам и статистикам и за которой так гоняются в наше время, но в том, что происходит, когда политик – точь-в-точь как ремесленник – пытается произвести сдвиг в существующей политической реальности». При этом «политическая истина» менее всего подобна истине научной: «политическое знание – разновидность экспертного; точная его модель – опыт, получаемый ремесленником, а отнюдь не научное исследование». И вот такого рода «производственный» сдвиг, проходящий через субъективную историю и трагическое осознание, переходящее в «возвышенный опыт», автор описывает на примере «смещенных элит». Политические элиты, на смену которым вот-вот придут другие, «находятся в самом благоприятном положении для понимания того, что мы теряем, вступая в новый мир». При этом обостренная восприимчивость к долгосрочным историческим процессам выступает как безошибочный признак смещенных элит. Отсюда следует, что хороший историк – по определению консерватор, что вовсе не означает обратного: что всякий консерватор будет непременно хорошим историком.

Однако, переход в прошлое, которое становится, т.о., возвышенным опытом, порождает неприкосновенную сферу для исследователя и интерпретатора. Возвышенный исторический опыт тесно связан с мифом: «всякий раз, когда цивилизация вступает в новую стадию своей истории, появляется новое мифическое возвышенное». Для западной цивилизации ключевым мифом выступает Революция, она же является ключевым «возвышенным» романтизированным сюжетом западной историографии. Именно в силу того, что в европейской истории революция давно уже стала традицией, Европа, по словам Анкерсмита, является непревзойденным мастером изготовления и хранения мифов.

Неудивительно (и от этого не менее «возвышенно»), что альтернативой перманентной революции автор считает Россию. Комментируя свой «удивительный опыт» посещения Москвы, Анкерсмит признается: «Я люблю Россию! Это великая страна и лучшая из надежд для тревожного и неопределенного будущего Европы!».


Прикреплённый файл:

 anker.jpg, 2 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

13 ноября 21:58, Серхио:

Вот за эти последние слова (почему-то верится, что человек не лукавит) - его уже стоит читать.


30 августа 11:11, Посетитель сайта:

О "неприличном"

"гордиев узел...не позволял философам, историкам и лингвистам ставить «неприличный» и все же насущный вопрос: «а есть ли что-нибудь на самом деле?»

Этот вопрос ставился давно, с самого начала появления философии. Или вернее даже, сама постановка этого вопроса тесно связана с появлением этого вопроса. И последние 50 лет уж точно, этот вопрос не был "основным вопросом философии". А если и был, то только части и не самой развитой части философии...



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2020