3 апреля 2020
Правые мысли
Книги/Журналы

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Наталия Ганина
10 марта 2004 г.
версия для печати

ИЗ ЖИЗНИ ХРИСТИАН В ТУРЦИИ: «восточные повести» К. Н. Леонтьева

В условном пространстве «русской литературы XIX века» Константина Леонтьева нет. В русской прозе после Пушкина и Лермонтова ему нет равных...

Это смутно сознавал Л. Толстой, спросивший К.Н. при их знакомстве: «Отчего меня не коробит только от ваших повестей; – а самые лучшие авторы наши чем-то претят?». Это твердо знали немногие – те, кто собственно знал Леонтьева. Non multa, sed multum: слова этих «немногих» о повестях К.Н. имеют особый вес.

«Много лет не читав беллетристики и как-то, за исключением великих мастеров, не уважая ее, я так и не попросил у Леонтьева его повестей, думая, что это нечто “средненькое”», – таков уровень и взгляд истинного читателя. – «Но едва я начал их читать, как поразился красотою и художественной верностью живописи. Молодые греки, мечтающие о парламенте, молодые боярыни греческие, вспоминающие об Аспазии, грубые, суровые, старые турки-паши, большой родовой быт славян, и торговля, везде торговля, и деньги, в перемешивании с разбойничеством (в горах), – всё дает великолепную панораму Балканского полуострова <...> Удивительно, что они не переведены на греческий и южнославянские языки. Но когда-нибудь они там станут родной книгой, своей отечественной <...> С тем вместе политические идеи Л-ва сквозят везде и здесь; но, одетые в плоть и кровь, они нигде не жестки. <...> И всю картину любишь и уважаешь» (В.В. Розанов).

«Прекрасные, красочные повести о жизни христиан в Турции, которые ждут еще справедливой оценки. В некоторых рассказах он обнаруживает изумительный объективный дар художественного воспроизведения быта Востока» (Н.А. Бердяев); «Подражание Корану», «Стамбул гяуры нынче славят», «Подражание арабскому» Пушкина имеют только одну параллель в русской литературе – «Пембе», «Хризо», «Хамид и Маноли» и др. восточные повести К.Н. Леонтьева: та же свобода, та же прекрасная ясность <...>» (С.Н. Дурылин) – объединенные, эти отзывы выглядят общим местом, однако из самой необходимости напоминать это явствует, что никакого общего места нет. Разумеется, то, что К.Н.Л. не растворился в сомнительном конгломерате разночинцев XIX в. – прекрасно, показательно, и, если угодно, доказательно; однако это не значит, что его вообще не следует воспринимать как писателя.

-----

В прозе Леонтьева два основных лада: лирический и эпический. Лирический, наиболее полно воплощенный в «Исповеди мужа», «Египетском голубе» и «Двух избранницах», лишь в первый миг может показаться нежным и легким. На деле это роща живых деревьев, где из каждой сломанной ветки каплет кровь. Так исступленно когтить себя и читателя при совершенной ясности и невозмутимости словесного строя мало кому удавалось, и это – несомненно великое свершение, но свершение чисто дионисийское. Это «ночной Леонтьев».

Иное – «восточные повести». Мучительно-лирическое иногда сквозит и там («Пембе»), но общий тон их исполнен «жизни, отваги и восторга». Слова самого К.Н.Л. об «акварелях» и «фарфоровых чашечках» будто приглашают видеть в этих повестях идиллии, однако для «акварелей» всё слишком чётко, для «фарфоровых чашечек» – прочно, а для идиллий – широко и многослойно. Позволим себе сравнить это с росписью античной вазы или византийской резьбой по кости.

Если браться за дело так (с такой безпощадностью изымая и отсекая всё лишнее), формы возвращаются к истокам: «физиологический очерк» – к путевым заметкам, новоевропейский роман – к сказу и эпосу.

На этом пути – увенчанием его – возникают поразительные «Дитя души» и «Ядес», о которых следует говорить отдельно.

-----

К стилю восточных повестей вполне применимо леонтьевское описание «албанского горца»: «Его одежда прекрасна даже и в бедности, и поступь его изящна и легка». Гётевское «В ограничении себя являет мастер» – и свободная осанка эллинского атлета-воина. «Море было спокойно; флаги консульств и турецкий на крепости веяли тихо». Сдержанность и грация силы. В итоге – «это вообще так свободно, как никогда и ни у кого не было в литературе». Наикратчайшее определение – благородство. – Не то же ли о прозе Пушкина.

-----

Эпическое, эпос – но не стилизация, а чистое восприятие живых голосов. Этнографическая «сказовость», равно как и нарочитая «эпичность», навязчива утомительна – интонация восточных повестей безупречна, она нигде не тяготит. Как сказано в «Арапе Петра Великого», «разговор его был прост и важен». И это поразительное проникновение в дух и строй той жизни – называть ли ее «греческой», «народной», «патриархальной» или «эпической» – подтверждается сохранностью уловленного Леонтьевым звука. Вот разбойник восточных повестей: «Вышел капитан Илиа. Еще темно было. Турки вспрыгнули было кто из-за строения, кто из-за камня... Офицер кричит:

- Вур, вур, вур (то есть бей его, бей, бей!)

А капитан им:

- Что вы, благословенные, что вы? Это я... Поп здешний...

Остановились солдаты. А он шепчет им:

- Не входите вы, благословенные, в дом. Илиа человек ужасный. Он, спрятавшись, прежде чем

сдаться, перебьет из ружья много народу. Вот скоро заря; дождитесь его и убейте. Будь он проклят, анафема, и меня измучил... Пора уже мне и утреню мою прочесть. Пустите меня, дети мои, домой пройти.

- Иди, учитель, иди, — сказал офицер, – ты скажи нам только, один Илиа в доме сидит или есть с

ним товарищи?

- Один, – сказал Илиа и ушел; а как отошел подальше и как почувствовал, что до молодцов его

уже не далеко, обернулся с высоты к туркам, выстрелил в них из пистолета и закричал им что было силы: – Вот вам разбойник Илиа где! Вот он где!

И убежал опять в горы с молодцами <...>».

А вот рассказ греческого подвижника XX в., старца Паисия Святогорца (Эзнепидиса) о своем отце: «Когда он ловил четов [турецких разбойников] <...>, он отбирал у них винтовки, ломал их и говорил: «Вы бабы, а не мужчины». После этого он отпускал их на свободу. А однажды он оделся богатой турчанкой, пришел в их стан и спросил главаря. <...> Когда четы провели его к главарю, отец сказал ему: «Пусть твои мужчины выйдут и оставят нас вдвоем». Как только остались они один на один, мой отец выхватил у главаря винтовку, переломил ее и сказал разбойнику: «Теперь ты баба, а я Эзнепидис!» Тут он дал условный сигнал, налетели его молодцы и выгнали четов из деревни».

Удаль и простодушие эпоса.

Древнейший (канувший) прототип восточных повестей – «Одиссея», эпос-идиллия.

-----

Но, как заметила М. Юрсенар, чья тонко изваянная проза местами близка прозе К.Н.Л.: «Не хочу сказать ничего плохого о ваших греческих героях, Лукиадис; в припадке отчаяния они закрывались в своих палатках, рычали от боли, оплакивая погибших друзей, таскали за ноги трупы врагов вокруг побежденных городов, но поверьте мне: Ахиллу в «Илиаде» недостает улыбки». Однако ни «восточным повестям», ни простому человеку, пусть и повествующему о славных делах, улыбка не чужда: « — Какая жестокость, но вместе с тем какая греческая отвага! – сказал Алкивиад. –

Конечно, люди простые, без воспитания, – вздохнув, сказала старушка». «А еще на одной картинке, побольше других, Рига Фереос, который стихи писал, знаешь:

До коих пор, о паликары!

До коих пор в горах, в лесах...

и Кораис, который грамматику сделал, нагую женщину с земли подымают (жирная такая, и вся в ранах). Это Эллада освобождается».

И будто из тех же уст: «Один монах, бывший вместе с Кондилисом (Кондилис был патриот, герой), рассказывал мне: когда во время малоазиатской войны греки высаживали десант возле Константинополя, Кондилис находился на корабле и, лишь увидев Константинополь издали, стал вести себя как сумасшедший. «А ну, ребята, – кричал он, – умирать так умирать! Что сегодня, что завтра! Умирать – так молодцами, эй, ребята! Умрем героями за Родину!» Он даже не мог дотерпеть, пока корабль пристанет к суше. <...> Он не заметил, что корабль еще не дошел до берега, – прыгнул и упал в море. Так в нем всё горело! Плавать он не умел: другие побежали, вытащили его из воды». – Старец Паисий Святогорец.

-----

Так, от любования удалью до скорби о неволе и умиления греческим флагом (и той самой улыбки) – голос Греции, уста Греции (но, как и подобает своему, при полном отсутствии обольщения только-этническим). «Какой же вы барин? Вы разве барин, – вы грек»...

«Ты скажешь: где ж Россия?

Где она? Когда я сошел с парохода, старик лоцман <...> сказал мне:

- Зайдем вместе к Св. Спиридону и поклонимся мощам его, чтобы он нам до Сиры море хорошее дал...

Мы помолились, и тут я, на другом конце земли, посреди роз и лимонов, глядя на священников и на серебряную раку, почувствовал себя еще роднее русским, чем был в Москве... Ты смеешься, я знаю. Мне, конечно, не переделать тебя; но грек никогда таким материалистом не бывает, каким бывает русский студент».

В этом – всё; вот почему К.Н. любовно провожает взглядом любого доброго путника и сам готов идти с ним куда глаза глядят, но терпеть не может (и совсем иным взглядом провожает) новоявленных средних европейцев: «Изящество олицетворяли молодые сыновья архонтов, которые носили какое-то подобие модных сюртуков и жакетов, называя эти жакетки «бонжурками», и надевали золотые перстни на грязные пальцы». Сулиоты, эпироты, албанцы, разбойники – всё, что еще здесь живо, только не передовое-идейное платье «цвета гусиного помёта» вкупе с устремлениями того же оттенка.

-----

Голос лучшей Греции. Восточные повести – мiр, воссозданный (любовно сохраненный) Леонтьевым – воином за эту Грецию. Недаром в «рассказе сулиота» встает тень неназванного Байрона. «Сулиотов наших и лорд один великий хвалит в своих сочинениях. Я забыл его имя, но у нас его еще помнят старики; игумен в монастыре св. Илии, что в Зице, говорит: «Как сейчас пред собой вижу; кудрявый и красивый мужчина был; в монастыре нашем три дня гостил, и с меня портрет карандашом снял <...>» [18]. Так у Пушкина цыган рассказывает о неназванном Овидии. Но «восточные повести» больше байроновского романтизма. Байрон в Греции гостил, Леонтьев ею жил. К.Н. эти люди милы как дети (да, он мог бы их позвать, как какой-нибудь «капитан Илиа» своих молодцов: «Дети!»)... или старики. Он – не Байрон, но Шлиман, взявший в жены гречанку Софию и возложивший на нее шумящий золотыми чешуйками венец троянских цариц.

И при том, что стилизовать живых Яни и Христо в духе «Илиады» Леонтьеву не позволил здравый вкус, «Из жизни христиан в Турции» – не собрание идиллий, а новогреческий эпос, выросший в тиши и чудом (не перевода, но непосредственного усвоения) поселившийся в русской словесности.

Зачем было внимать всем этим голосам и до глубин ими проникаться? Не из любопытства или литературного тщеславия, но с пророческой тоскою. Море было спокойно, за спиной были пока еще дикие скалы Эллады и пока еще незыблемый утёс Российской Империи, но Леонтьев видел и другое. И потому восточные повести – «уходящая натура».

А вдруг он и будущую (с такой же судьбой) Россию в этом видел... «Годины праха и молчания»... Можно без смущения забывать персонажей (да кто ж их всех упомнит: целый народ!) и вновь встречаться с ними при чтении, можно помнить не события, а каденции (а так это и должно читать), но неизменно: «И весело, и грустно».

Игра и тревога, жар прошлого и холод будущего, – «корзина цветов на грозных волнах моря».


Прикреплённый файл:

 leont.jpg, 12 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2020