5 апреля 2020
Правые мысли
Книги/Журналы

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Светлана Корчагина, Москва
30 июня 2005 г.
версия для печати

О своих и чужих

(А. Волос, «Хуррамабад»)Переизданные весной этого года книги Андрея Волоса не перестают привлекать интерес читающей публики. Роман «Хуррамабад» - одно из самых ярких произведений и любимое детище писателя

А.Волос. ХуррамабадПереизданные весной этого года книги Андрея Волоса не перестают привлекать интерес читающей публики. Роман «Хуррамабад» (впервые опубликован в 2000 году) — одно из самых ярких произведений и любимое детище писателя.

Необычность композиции и сюжетное своеобразие романа обусловлены историей его создания. Возникавшие в разные годы рассказы были впоследствии объединены в произведение, жанр которого определен автором как роман-пунктир. Сюжетная завершенность и обособленность глав, каждая из которых повествует об отдельном эпизоде, не противоречит целостности романа — стилистической, сюжетной, смысловой — благодаря многочисленным «ниточкам», протянутым из главы в главу и скрепляющим воедино разные судьбы, характеры, ситуации. Важным связующим элементом является система образов.

Смысловой центр романа – история семьи Ивачева, прослеженная на протяжении трех поколений. Кроме того, ряд персонажей «кочуют» из главы в главу. Герои, занимающие центральное место в одних главах, проходят как второстепенные в других. Так, в «Чужом» Васильич и Дубровин вспоминают Ямнинова («Дом у реки») как общего знакомого, у Ямнинова пытается отобрать дом Ориф («Сирийские розы); в разных главах есть упоминания о банде Черного Мирзо, об Ивачеве. Сцепление, переплетение судеб порождает сюжетное многоголосие: «первый голос» ведет одна история, но в событийную канву главы удачно вплетаются детали, напоминающие о других сюжетах, затем на первый план выходят другие герои, другие события. Так «пунктирность» сюжета преодолевается присущими ему симфоничностью и полифонизмом. Сюжет напоминает причудливый узор, воздушно-резной и в тоже время цельный.

Первая глава — «Восхождение» — единственная глава, в которой не названы имена героев. Безымянность персонажей служит средством типизации, дает ключ к прочтению романа: нужно рассматривать не отдельные трагические судьбы, а общую, типичную судьбу нескольких поколений людей, когда-то приехавших в Таджикистан, считавших его своей родиной, пока на волю не вырвался «дракон», сидящий в людях – ненависть и злоба к чужим. Очевидно, типическая собирательная судьба русского в Таджикистане и есть центральный сюжет романа. Он базируется на противостоянии категорий «свой» и «чужой». Специфика сюжета придает произведению монументальность, возводит его в эпос.

«Восхождение» - своеобразный пролог, в нем зарождаются основные мотивы, темы, образы. Путь бабушки и внука на могилу ее мужа, холм, на котором расположено кладбище, вырастает в аллегорию судьбы как трудного, подчас невыносимого восхождения. Подъем в гору — серьезное испытание для больных ног пожилой женщины. Испытанием был и другой путь, совершенный ею много лет назад, когда она впервые ехала к мужу. Параллелизм ситуаций подчеркивается общими деталями: снежные вершины гор вдали, слепящее солнце; серебряная вода (в прошлом вода горной реки, в настоящем «торопливая вода», которая плещется в бидоне внука). Дорога ведет вверх: в прошлом вверх по реке, в настоящем по каменистой дороге. Значимость восхождения тоже одинакова: завершив путь, героиня прижимается щекой к могильному камню, как когда-то прижалась к груди мужа. Это почти ритуальный жест: чтобы сделать это, ей приходится встать на колени. Путь в гору становится символом трудной судьбы: «Этот подъем никогда не кончится … Есть же места, где хоть кладбище на равнине. А тут погост и тот на горе». Понятия равнина/гора становятся онтологическими знаками.

Вариация горы – образ холма, семантика которого намекает на скрытое движение, внутреннюю энергетику, заключенную в вершине: «Холм был похож на огромную волну, вздыбившуюся и застывшую». Вода – символ вечного движения, сопровождающий героиню, — подается в мифологическом ключе: катер, на котором она ехала, «поднимался все выше и выше по ослепительно золотой реке». Так движение (движение вверх!) наделяется качествами света. Другая важная деталь настоящего – «торопливая вода» в бидоне внука. «Лишняя вода», которая выплескивается в пути, ассоциируется с молодыми силами, их избытком, постепенно уходящим. Вспоминая и рассказывая внуку давнюю историю своей жизни, героиня пытается представить себе «давно утекшую воду Амударьи или Пянджа, темную, тяжелую». Метафору волны, застывшей в холме, можно интерпретировать как жизнь, воплощенную в подъеме, восхождении, – и не только человеческую жизнь, а бытие вообще: «По склону все выше и выше встекало все то же золотое и пестрое переплетение древесных стволов, металла и гранита». Этот образ, наделенный и приметой воды – текучестью, и света – золотом – восходит к архетипу Золотой горы – центру бесконечного космоса. Монументальность повествования подчеркивается гиперболизацией света: огромное, слепящее солнце заливает все вокруг.

Во 2-й главе «Наследство Ивачева» зарождается конфликт своего и чужого. Вещи, оставленные бабушке Ивачева знакомым (пальто и драгоценные запонки) приобретают роль лакмусовой бумажки, на которой проверятся отношение к своему и чужому: пальто положили в сундук рядом со своими вещами, но хозяйке немного жаль отдавать место под чужое. Однако спустя годы запонки Чухонцева приобретают для семьи Ивачева особую ценность, становятся не столько материальной, сколько духовной фамильной ценностью, символом преемственности поколений. Так чужое становится своим. Запонки воплощают в себе и саму историю – истории одной семьи, историю всего государства. Предмет оживает, приобретает свою судьбу, воспринимает энергетику своих хозяев, становится «центром кристаллизации памяти». В образе запонок овеществляются пространство дома (укромное место) и время, приобретающее свойства линзы, в которой «человек, вместивший столько несчастий, сколько хватит иной стране на три поколения, видится не пылинкой, но великаном». Деталь наделяется значимостью хронотопа, связывая пространство и время и оживляя их, возводя в категорию идеологическую. Форма запонок — «четыре соединенных попарно тонких листочка» — порождает мифологический образ: их «осеняет тень дерева, с которого они слетели». Эта метафора явно восходит к архетипу Мирового Древа – пространственно-временной субстанции, обеспечивающей цельность мира соединяющей Вселенную в неразрывное целое.

Тема чужого развивается в последующих главах. В главе «Кто носится вскачь по джангалам» геологи встречают пастуха-таджика, который приглашает их к столу. Митьке, самому молодому из группы, неприятен неопрятный человек, непонятна чужая речь, непривычны обычаи. Автор показывает, что причиной неприязни становится взаимное непонимание: ведь Митька совершенно незнаком с восточной культурой. Иная позиция раскрывается в рассказе Володи, понимающего особенности восточной ментальности: хозяин, чтобы не оставлять вопреки обычаю гостя в одиночестве, приносит ему розу в пиале. «Пусть, говорит, она с вами побудет, пока я на кухне вожусь». Роза становится символом восточной культуры, тонкого отношения к миру, гостеприимства.

Непонимание перерастает в конфликт (глава «Сангпуштак»). Трагической реальностью становятся национальные погромы. Однако война еще за пределами Хуррамабада, она не затронула жизнь людей, не разрушила ее. Хуррамабад воспринимается героями как укрытие. Как заклинание повторяет Нуриддин слова: «здесь такого не может быть».

Важен и другой пространственный образ – святой источник – прообраз рая на земле. Он описан с мифологическими интонациями: ключом бьет серебряная вода (серебряный – цвет рая); мирно сосуществуют люди, змеи, рыбы. «Все здесь жили вместе, и никто не грозил другому». Этой утопической, идиллической картине противоречит финальная фраза, опровергающая безоблачное настроение персонажей и привносящая предчувствие беды. «Высоко-высоко в безоблачной голубизне выжидающе кружил неторопливый коршун». Кульминация конфликта – в главе «Свой». На особую роль главы в композиции романа намекает название, представляющее собой одну из категорий сюжетообразующей оппозиции «свой/чужой». Конфликт проник в сознание самого героя, в его жизнь, стал личной трагедией, отразился даже в имени: Сергея называют Сирочиддином (таджикский аналог имени Сергей), а фамилия не изменилась, осталась типично русской: Макушин. Он считает себя своим в Хуррамабаде, здесь дом его души, здесь у него жена и сын; но окружающие не признают его своим. Национальность его размыта, почти утрачена. Не признавая в нем русского, Макушина все норовят «записать то узбеком, то казахом, то даже турком-месхетинцем – короче говоря, кем угодно, только не своим». Между тем для Макушина очень важно быть своим в Хуррамабаде, ведь этот город ближе и роднее ему, чем Москва, из которой он приехал.

Так противопоставлены Россия и Таджикистан, Москва и Хуррамабад. Характеристики Хурраммабада – зной, яркость красок, и ослепительное солнце, показавшееся Макушину «знаком не жизни, а гибели».

Хуррамабад затмил Москву, которая в восприятии героя «странно выцвела: все то, что было ярким и значительным, превратилось в малозаметные мелочи». Мало-помалу она и совсем исчезает, вытесняется на краешек сознания. Макушин ощущает свою связь с Хуррамабадом как метафизическую, необъяснимую рационально: он уверен, что «под этим небом уже прошла однажды его жизнь». Так тема родины приобретает новый акцент: родина – это место, где чувствуешь себя счастливым.

Особую роль в романе играет образ Путовского базара. В главе «Свой» он становится одним из действующих персонажей, воплощением судьбы героя, приобретает онтологическую значимость. Скопление переулков вокруг него Макушин знает «как свою ладонь». Вокруг него проходит жизнь, здесь погибает герой, здесь его признают своим. Открытое пространство базара несет опасность, угрозу. Не случайно герой чаще движется по узким переулкам вокруг базара. Этот смысл Путовского базара восходит к образу площади в гоголевской «Шинели».

Страх, порожденный желанием спрятаться, обезопасить себя испытывает и герой главы «Начальник фонтана», вплоть до стремления «забиться в свою вонючую нору» — каморку, вкопанную в холм. Эта нора – иноформа могилы – представляется герою единственным способом обрести покой. Так откликается лейтмотивная фраза романа – земля, принимая в себя мертвых, становится своей. И Сирочиддин умирает счастливым: убийцы признали его своим.

Другой герой — Платонов («Хороший камень на могилу отца») проявляет противоположное стремление: ввысь. Уезжая из Хуррамабада навсегда, он хочет поставить камень на могилу отца. Камень, по его замыслу, обязательно должен быть похож «на горы», стоять так, чтобы его «никакими силами» нельзя было сдвинуть с могилы, — это иноформа горы, знак ее, символизирующий стремление человеческого духа подняться вверх, и в то же время знак Хуррамабада, дань ему. В символическом ключе это прочитывается как желание над своей, родной землей (могилой отца) воздвигнуть собственную гору, оставить в чужом уже государстве небольшой свой мир, центром которого станет отец. Так герой стремится преодолеть свою чужеродность.

Образ камня несет и сюжетообразующую, композиционную функцию, создавая значимую перекличку с первой главой: героиня, придя на могилу мужа, прижимается к могильному камню щекой – кольцевой образ. Подобные смысловые, образные, идейные «кольца», возвращения к ключевым фразам, моментам сюжета, портретным деталям – характерная черта стиля Волоса, создающая особый ритм речи, ритм текста, оживляющая его ткань.

Развязка на первый взгляд происходит в главе «Чужой». Герой уезжает из Хуррамабада в Россию — с чужой земли на родину. Однако в «Эпилоге» (определение автора) — главе «Завражье» - центральный конфликт претерпевает метаморфозу: и в России герои парадоксальным образом оказываются чужаками. «Переворачивается» и хронотоп: Хуррамабад остается в прошлом как теплое воспоминание, а в настоящем – Россия – неуютная, неустроенная жизнь. Так автор побуждает читателя по-новому оценить характер конфликта: национальный аспект становится неважным, но противостояние своего и чужого сохраняется, поскольку это свойственно человеческой природе. Таким образом, конфликт не разрешен, и очевидно, неразрешим в принципе. Однако формальное присутствие развязки и эпилога позволяет перевести проблематику из национальной, социальной в духовно-нравственную, даже философскую.


Прикреплённый файл:

 hurramabad_book.jpg, 5 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

1 июля 09:24, Татьяна Тонкая:

Отзыв-пунктир.

Уважаемые!

Роман не читала, поэтому ничего вразумительного сказать не могу по этому поводу.

Но есть замечание самого общего характера. Все слова давно сказаны в Вечной Книге, там и про Каина, и про Авеля, и про пастухов, и про огородников. Про их, так сказать менталитет. Чего заморачиваться на Хуррамабад, если есть хурма и виноград!

Открывайте Ветхий Завет и все узнаете из первых уст. А все вторичное вторично, хотя, не спорю, может быть умно и современно.

Но Там столько Глубины и Простоты, а здесь, вполне возможно, претензии на оригинальность. Прощу прощения, если невольно обидела

автора ...статьи (не книги).

Это и ему совет, между прочим.


9 сентября 10:29, Глухой:

Глуше

Танюша - ты что, все с сайта читаешь?



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2020