18 августа 2019
Книжная справа

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Рене Жирар
6 апреля 2015 г.
версия для печати

Сатана

Отрывок из книги французского философа и культуролога (Жирар Рене "Я вижу Сатану, падающего, как молния" / пер. с фр. — М.: Издательство ББИ, 2015.) Перевод: Андрей Лукьянов, Ольга Хмелевская

Чтобы подтвердить присутствие в Евангелиях того, что я называю «миметическим циклом», нужно обратиться к понятию или, вернее, к персонажу, к коему христиане наших дней относятся с большим презрением. Синоптические Евангелия называют его по-еврейски – Сатана. Евангелие от Иоанна называет его по-гречески — дьявол

Чтобы подтвердить присутствие в Евангелиях того, что я называю «миметическим циклом», нужно обратиться к понятию или, вернее, к персонажу, к коему христиане наших дней относятся с большим презрением. Синоптические Евангелия называют его по-еврейски – Сатана [1]. Евангелие от Иоанна называет его по-гречески — дьявол.

В эпоху, когда богословы, во главе с немецким богословом Рудольфом Бультманом, в духе времени вовсю «демифологизировали» Писания, князя мира сего они не удостоили включить в свою программу. Несмотря на его значительную роль в Евангелиях, современное христианство не очень-то берет его в расчет.

Если исследовать евангельские суждения о Сатане в свете нашего анализа, то мы обнаружим, что они преданы незаслуженному забвению.

Как и Иисус, Сатана ищет, чтобы ему подражали, но другим способом и на других основаниях. Сначала он хочет прельстить. Сатана-обольститель — единственный, кого современный мир удостаивает иной раз вспомнить — разумеется, только для того, чтобы отпустить шутку в его адрес.

Со своей стороны, Сатана тоже предлагает себя в качестве об­разца наших желаний, и, несомненно, подражать ему легче, не­жели подражать Христу, ведь он нам рекомендует сдаться нашим склонностям, презрев мораль и ее запреты.

Как послушаешь этого очень любезного и весьма современного профессора, сперва почувствуешь себя «свободным» {libéré), однако это впечатление продлится недолго, ибо все то, что поощряет кон­фликтный миметизм, если послушать Сатану, быстро отнимается. Вместо того чтобы предостерегать нас от ожидающих нас ловушек, Сатана заставляет нас в них попадаться. Он рукоплещет той идее, что запреты «ни для чего не нужны» и что нет никакой опасности в том, чтобы их нарушать.

Дорога, на которую направляет нас Сатана, широка и легка, это — большая магистраль миметического кризиса, однако тут вдруг между нами и объектом нашего желания возникает неожиданное препятствие, и вот — тайна тайн — в то время как мы думали, будто оставили Сатану далеко позади себя, он как раз преграждает нам путь, он либо его сообщники.

Такова первая из многочисленных метаморфоз Сатаны: перво­начальный обольститель скоро превращается в сурового противника, в препятствие более серьезное, чем все покамест ненарушенные запреты. Секрет этой досадной метаморфозы легко обнаружить. Второй Сатана – это превращение миметического образца в препятствие и в соперника, это происхождение скандалов.

Поскольку он сам желает того, к желанию чего он нас подталкивает, наш образец противится нашему желанию. По ту сторону нарушения запрета, таким образом, воздвигается препятствие более упрямое, чем все запреты, сначала скрывающееся под тем самым покровительством, которое эти последние оказывают, и сохраняю­щееся, пока они соблюдаются.

Не только я уподобляю Сатану скандалам — так делает и сам Иисус в резком обращении к Петру: «Отойди от Меня, Сатана, ибо ты — скандал для Меня»[2]. Петр навлекает на себя этот выпад, отрицательно отреагировав на первое возвещение о Страстях. Обманутый тем, что он принимает за чрезмерную покорность Иисуса, он пытается внушить тому свое собственное желание, свое собствен­ное мирское стремление. Петр, по сути дела, предлагает Иисусу взять себя в качестве образца для его желания. Если б Иисус отвер­нулся от своего Отца, чтобы последовать за Петром, то он и Петр скоро впали бы в миметическое соперничество, и авантюра Божье­го Царства скатилась бы на уровень ничтожных ссор.

Тут Петр превращается в сеятеля скандалов, в Сатану, который отвращает людей от Бога с пользу сопернических образцов. Сатана сеет скандалы и пожинает бурю миметических кризисов. Для него это повод показать, на что он способен. Большие кризисы приво­дят к настоящей мистерии Сатаны, к его изумительнейшей силе, проявляющейся в том, что он сам себя изгоняет и восстанавливает порядок в человеческих сообществах.

Важный текст на тему изгнания Сатаной самого себя — это ответ Иисуса людям, которые обвиняют его в том, что он якобы изгоняет Сатану силой Вельзевула, князя бесов:

Как может сатана изгонять сатану? Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то; и если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот; и если сатана восстал на самого себя и разделился, не может устоять, но пришел конец его (Мк 3:23-26).

В то время, вероятно, было банальностью обвинять экзорциста-соперника в том, что он изгоняет бесов через посредство Сатаны. Многие люди, должно быть, повторяли это обвинение машиналь­но. Иисус хочет, чтобы они задумались об его импликациях. Если верно, что Сатана изгоняет Сатану, то как же он им завладевает, как возможен такой ловкий трюк?

Этот текст отнюдь не отрицает самоизгнания Сатаны — он его утверждает. Доказательство того, что Сатана обладает такой властью, — это часто повторяемое утверждение, что он приближается к своему концу. Близкое падение Сатаны, о котором пророчествует Иисус, происходит не иначе, как с концом его самоизгнания.

У Матфея, как и у Марка, вместо того чтобы заменить второго Сатану местоимением и сказать: «Как Сатана сам себя изгоняет?», Иисус повторяет имя «Сатана»: «Как Сатана может изгонять Сатану?» Вопросительное предложение Марка трансформируется в условное, но формулировка не меняется: «Если Сатана изгоняет Сатану...».

Повторение слова «Сатана» более красноречиво, нежели его замена местоимением, но это вдохновлено не вкусом к хорошему языку, а желанием подчеркнуть фундаментальный парадокс Сатаны: он есть принцип порядка так же, как и беспорядка.

Изгоняемый Сатана есть тот, кто разжигает и обостряет миметические соперничества до такой степени, что общество превращается в пекло скандалов. Сатана, который изгоняет, — и есть это самое пекло, когда оно достигает степени раскаленности, достаточной для того, чтобы запустить механизм жертвоприношения. Чтобы помешать разрушению своего царства, Сатана в пароксизме создает даже из своего беспорядка средство для изгнания самого себя.

Это и есть та экстраординарная сила, которая делает Сатану князем мира сего. Если бы он не мог защитить свою сферу дей­ствий, которые грозят ее разрушить и которые суть его действия, и то он не заслуживал бы титула князя, который Евангелия присуждают ему отнюдь не по легкомыслию. Будь Сатана просто разрушителем, он уже давно потерял бы свое царство. Чтобы понять, что делает его властелином всех царств этого мира, следует буквально воспринять то, что говорит Иисус, а именно: беспорядок изгоняет беспорядок, иными словами — Сатана действительно изгоняет Сатану. Как раз совершение этого чуть ли не банального подвига и научило его делать себя необходимым, и как раз благодаря этому власть его столь велика.

Как понять эту мысль? Вернемся к моменту, когда разделившееся сообщество в пароксизме миметического процесса восстанавлива­ет свое единство за счет единственной жертвы, которая становит­ся предельным скандалом, так как все остальные — миметически — считают ее виновной.

Сатана — это миметизм, убеждающий все — единодушное — сооб­щество в том, что виновность этой жертвы действительна. Имен­но этому искусству убеждения он обязан одним из своих наиболее древних, наиболее традиционных имен. Он — обвинитель героя в Книге Иова перед Богом, да и перед людьми. Трансформируя диф­ференцированное сообщество в однородную истеричную толпу, Сатана плодит мифы. Он есть принцип систематического обвинения, проявляющийся из миметизма, распаляемого скандалами. Как только несчастная жертва полностью изолирована и лишена защитников, ничто ее уже не защитит от распоясавшейся толпы. Весь мир готов ополчиться против нее, не боясь отмщения.

Единственная жертва — это, кажется, пустяк на фоне всех аппетитов насилия, сходящихся на ней, но именно в этот миг сообщество не стремится исключительно к ее уничтожению. Ведь эта жертва эффективно замещает всех тех, кто противостоял друг другу чуть раньше в тысяче там и сям разбросанных скандалов, — всех тех, что теперь собрались против единой мишени.

Теперь для всего сообщества нет другого врага: как только эта жертва подвергнута преследованию, гонению, уничтожению, тол­па обнаруживает себя лишенной враждебности, лишенной врага. Остался лишь один, а от него избавились. По крайней мере, на время сообщество больше не испытывает ни ненависти, ни мстительности (ressentiment [3] ) по отношению к кому бы то ни было, — оно чувствует себя очищенным от всех этих напряженностей, от всех этих разделений, от всех этих фрагментаций.

Гонители не знают, что их внезапное согласие, как и предшествующие разногласия, — работа миметизма. Им кажется, что они имеют дело с опасным, зловредным существом, от которого нужно избавить сообщество. Нет ничего более искреннего, чем их ненависть.

Итак, миметическое все-против-одного, или механизм жертвоприношения, имеет удивительное, эффектное, но логически объяснимое свойство — возвращать сообществу покой, мгновением раньше в такой степени нарушенный, что, казалось бы, ничем его не восстановить.

Воспринять этот механизм как дело Сатаны — значит понять, что формулировка Иисуса — «Сатана Сатану изгоняет» — имеет точный, рационально объяснимый смысл. Она как раз и определяет действенность механизма жертвоприношения. Именно этот механизм подразумевает первосвященник Кайафа, когда говорит: «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб»[4].

Итак, четыре рассказа о Распятии заставляют нас присутствовать при развертывании механизма жертвоприношения. Его последовательность — я уже сказал об этом — сходна с бесчисленными аналогичными феноменами, режиссером которых выступает Сатана.

Доказательство, что Крест и механизм Сатаны составляют одно целое, дает сам Иисус, говоря прямо перед своим арестом: «Час Сатаны пришёл»[5]. Не следует видеть в этой фразе риторическую формулу, образный способ сказать о предосудительности того, что люди собираются учинить над Иисусом. Как и все евангельские фразы на тему Сатаны, эта имеет точный и даже в некотором роде «технический» смысл. Это одна из тех фраз, которые показывают в распятии механизм жертвоприношения.

Распятие — один из тех моментов, когда Сатана восстанавливает и укрепляет свою власть над людьми. Переход от «всех-против-всех» к миметическому «все-против-одного» позволяет князю мира сего предотвратить полное разрушение его царства, унимая гнев толпы и возвращая спокойствие, необходимое для выживания всего человеческого сообщества.

Итак, Сатана всегда может восстановить порядок в мире в достаточной степени, чтобы предотвратить полное уничтожение своей собственности, не лишая себя чересчур надолго своего лю­бимого времяпрепровождения, состоящего в том, чтобы сеять бес­порядок, насилие и бедствия среди своих подданных.

Смерть Иисуса нарушает расчеты Сатаны, вскоре мы увидим почему, но в настоящий момент она имеет как раз те эффекты, которых и ожидает тот, кто и причинил ее. В Евангелиях можно констатировать, что она оказывает на толпу эффект успокоения, которого Пилат — точно так же, как и Сатана — ожидает от нее. Это существенно с точки зрения рах romana [6] на страже которого стоит Пилат. Прокуратор боится мятежа, а благодаря распятию его не будет.

Казнь превращает угрожающую толпу в публику античного театра или современного кино, столь же плененную кровавым зрелищем, что и наши современники — голливудскими кошмарами. Пресытившись этим насилием, которое Аристотель квалифицировал как катартическое независимо от того, реальное оно или воображаемое, все зрители мирно расходятся по домам, чтобы заснуть там снами праведников.

Первое значение слова катарсис — это «очищение», обеспечиваемое пролитием крови в ритуалах жертвоприношения, а они, как мы вскоре увидим, суть явное повторение процесса, описываемого в истории Страстей, иначе говоря — сатанинского механизма. Именно об экзорцизме идет речь в споре, который заводит Иисус в связи с вопросом об изгнании Сатаны Сатаной.

Евангелия показывают нам, что человеческие сообщества подвержены беспорядкам, которые периодически снова возникают и которые могут быть разрешены посредством феноменов единодушной толпы, при определенных условиях. Это разрешение коренится в миметическом желании и скандалах, которые всегда вредят сообществам.

Миметический цикл начинается желанием и соперничествами, продолжается умножением скандалов и миметическим кризисом, разрешается, наконец, в механизме жертвоприношения, который отвечает на вопрос, поставленный Иисусом: «Как Сатана изгоняет Сатану?»

[…]

***

Можно видеть во всем этом антропологию миметического желания, кризисов, которые оно порождает, и феноменов толпы, которые полагают конец этим кризисам, запуская новый миметический цикл. Эта антропология находится в Евангелии от Иоанна, где, как я сказал выше, «Сатана» заменен «дьяволом».

В речь, которую Иоанн вкладывает в уста Иисуса, он включает небольшое рассуждение из пятнадцати стихов, в котором обнаруживается все то, что мы анализировали по синоптическим Евангелиям, но в форме столь немногословной и сжатой, что оно вызывает еще большее непонимание, нежели суждения синоптических Евангелий, которые я только что проанализировал. Несмотря на отличительный словарь, который придает учению Иоанна более суровый тон, это учение — то же самое, что и в синоптических Евангелиях.

Этот текст Иоанна часто осуждается нашими современниками как суеверный и мстительный. Он снова определяет — грубо (это правда), но без враждебности — влияние конфликтного миметизма на людей.

В этой речи Иисус беседует с людьми, которые пока еще считают себя его учениками, но вскоре собираются его покинуть, так как не понимают его наставлений. Первые слушатели Иисуса уже скандализованы, введены в соблазн, в сущности, почти так же, как и наши современники:

Если бы Бог был Отец ваш, то вы любили бы Меня, потому что Я от Бога исшел и пришел; ибо Я не Сам от Себя пришел, но Он послал Меня. По­чему вы не понимаете речи Моей? Потому что не можете слышать слова Моего. Ваш отец — дьявол; и вы хотите исполнять желания* отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи (Ин 8:42-44).

Тем, кто считает себя его учениками, Иисус говорит, что отец их — ни Авраам, ни Бог, но дьявол. Причина такого суждения по­нятна. Дьявол — отец этих людей потому, что они хотят исполнять именно его желания, а не желания Бога. Они принимают дьявола как образец своих желаний.

В Синодальном переводе: «похоти».

Желание, о котором говорит Иисус, покоится на подражании или дьяволу, или Богу. Тут ведь речь идет именно о миметическом желании, в том смысле, как это определено выше. Представление об Отце едино, опять же, с этим образцом, без которого человеческое желание, за отсутствием собственного объекта, абсолютно не в состоянии обойтись.

Бог и Сатана суть два крайних образца (archi-modèles), противоположность которых соответствует противоположности, уже мною описанной, между образцами, которые никогда не становятся для их учеников препятствиями или соперниками, ибо не желают ничего в духе жадности и конкуренции, и образцами, чья жадность немедленно передается их подражателям, тотчас превращая их в дьявольские препятствия. Так что первые стихи нашего фрагмента — это явно миметическое определение желания и его следствий для человечества.

Если образцы, которые выбирают люди, не ориентируют их в благом — неконфликтном — направлении, через посредство Христа, спустя более или менее долгий срок они подвергают их неразличению насилия и механизму единственной жертвы. Вот что такое дьявол в тексте Иоанна. Сыны дьявола — это существа, которые позволяют включить себя в круг сопернического жела­ния и безотчетно становятся игрушками миметического насилия. Как и все жертвы этого процесса, они «не ведают, что творят» (Лк 23:34).

Если мы не подражаем Иисусу, наши образцы становятся для нас живыми препятствиями, как и мы для них. Мы вместе нисходим по той инфернальной спирали, которая ведет к общим миметическим кризисам и, мало-помалу, к миметическому «все- против-одного». Этим неумолимым следствием объясняется не­посредственное продолжение текста, внезапный намек на кол­лективное убийство:

[Дьявол] был человекоубийцей от начала.

Если читатель не улавливает миметического цикла, то он здесь ничего не поймет. У него возникнет впечатление произвольного и необъяснимого разрыва между этой фразой и фразами, ей предшествующими. На самом же деле последовательность тем совершен­но логична: она соответствует этапам миметического цикла.

Иоанн приписывает миметическое «все-против-одного» дьяволу, так как он уже приписал ему желание, ответственное за скандалы. Точно так же он мог бы все это приписать людям — иногда он так и поступает.

Этот текст Иоанна — новое определение, слишком стремительное, однако полное — миметического цикла. В нас и вокруг нас множатся скандалы, и рано или поздно мы вовлекаемся в миметическое нагнетание и в механизм жертвоприношения. Они делают нас, без нашего ведома, сообщниками единодушных убийств, и обмануть нас дьяволу тем проще, чем больше от нас ускользает наша к ним при­частность. У нее-то самой по себе нет совести. Мы добродетельно воображаем себя посторонними по отношению ко всякому насилию.

Время от времени люди идут до конца в исполнении желаний своего отца и снова падают в миметическое «все-против-одного». В тот момент, когда Иисус произносит комментируемую нами речь, механизм, который когда-то мобилизовал каинитов против Авеля, а впоследствии — тысячи толп против тысяч жертв, вот-вот будет запущен против Него.

Сразу после этих фундаментальных утверждений наш текст го­ворит, что дьявол «не устоял в истине». Ложное обвинение, непра­ведное осуждение невинной жертвы — вот что делает его нашим князем — или нашим «отцом». Это обвинение не основано ни на чем реальном, ни на чем объективном, и тем не менее благодаря заразительности насилия, оно единодушно принимается как досто­верное. Напомню, что первоначальное значение Сатаны в Библии, в Книге Иова, — публичный обвинитель, прокурор в суде.

Дьявол — неизбежно лжец, ибо если бы его последователи узна­ли истину, а именно — что их жертва невиновна, то они больше не могли бы оправдывать свое насилие. Механизм жертвоприношения функционирует не иначе, как благодаря неведению тех, кто пускает его в ход. Они думают, что они — в истине, тогда как на самом деле они — во лжи.

«Собственный фонд» дьявола, откуда он черпает свою ложь, — это миметизм насилия, лишенный какой-либо субстанциальности. Дьявол не имеет устойчивого основания, да и вообще бытия. Дабы придать себе видимость реального существа, он должен парази­тировать на творениях Бога. Он абсолютно миметичен, в той же мере, в какой и ничтожен.

Дьявол — отец лжи, или, в некоторых манускриптах, «лжецов», так как их обманные насилия передаются из поколения в поколение в человеческих культурах, которые продолжают полностью зависеть от какого-то основополагающего убийства и ритуалов, его воспроизводящих.

Текст Иоанна скандализирует тех, кто не улавливает альтернативы, им предлагаемой, равно как ее не улавливали первые собеседни­ки Иисуса. Многие люди считают себя верными Иисусу, но из наших дней они адресуют Евангелиям поверхностные упреки, тем самым показывая, что по-прежнему подчинены миметическим соперничествам и их насильственным эскалациям. Если мы не видим, что неизбежен выбор между этими двумя крайними образцами, Богом и дьяволом, то мы уже выбрали дьявола, конфликтный миметизм.

Добродетельное негодование наших современников против Евангелия от Иоанна беспредметно. Иисус говорит своим собе­седникам истину: они выбрали соперническое желание, и это — в течение долгого времени — будет иметь губительные последствия. Тот факт, что Иисус обращается к евреям, намного менее важен, чем представляют себе те, у кого в голове лишь одна забота: изо­бличить Евангелия в антисемитизме. Дьявольское отцовство, как его истолковывает Иисус, не может быть монополией какого-либо отдельного народа.

Вслед за миметическим определением желания текст Иоанна дает нам точное определение последствий этого желания — сатанинское убийство. Впечатление злобности, производимое этим текстом, происходит из-за непонимания его содержания, которое вызывает в нашем воображении ряд ни на чем не основанных оскорблений. Таков эффект нашего неведения, часто исполнен­ного предвзятой враждебности к евангельской вести. Мы проеци­руем на христианство свою собственную злобную мстительность (ressentiment). Помимо непосредственных собеседников Иисуса, неизбежно являющихся евреями, в Евангелиях, как и всегда, имеется в виду все человечество.

***

Сатана синоптических Евангелий и дьявол Евангелия от Иоанна означают конфликтный миметизм, включающий в себя механизм жертвоприношения. Речь может идти либо обо всем процессе, либо об одном из его моментов.

[…]

Когда смута, причиненная Сатаной, достигает предела, сам Сатана — в точности как скандал — неким образом становится средством против нее: он вызывает миметическое нагнетание и примиряющее «все-против-одного», и в сообществе вновь восстанавливается спокойствие.

Большая притча о виноградарях-человекоубийцах четко проявляет миметический — сатанинский — цикл. Всякий раз, когда хозяин виноградника посылает вестника к виноградарям, сам факт этого посылания оказывается причиной кризиса среди них, который они разрешают тем, что все выступают против единодушно изгоняемого посланника. Это единодушие и есть миметическое нагнетание. Каждое насильственное изгнание есть совершение миметического цикла. Последний посланник — это Сын, изгоняемый и убиваемый тем же образом, каким и все предшествующие посланники.

Эта притча подтверждает уже данное мною определение распя­тия. Казнь Иисуса — это пример, среди стольких других, механиз­ма жертвоприношения. Уникальным делает миметический цикл Иисуса не насилие как таковое, а личность жертвы: Сын Божий, и, разумеется, в этом состоит самое существенное в отношении нашего искупления, а если мы слишком пренебрегаем антропологиче­ским основанием Страстей, то причина этого в том, что нам недо­стает истинного богословия воплощения, которое можно основать лишь на евангельской антропологии.

Понятия миметического цикла и механизма жертвоприношения сообщают конкретное содержание идее Симоны Вейль, согласно которой прежде чем быть «теорией Бога», теологией, Евангелия являются «теорией человека», антропологией.

Коль скоро механизм жертвоприношения включается лишь на пределе беспорядка, то Сатана, изгоняющий и восстанавливающий порядок, полностью идентичен Сатане, подстрекающему к беспо­рядку: формула Иисуса «Сатана изгоняет Сатану» незаменима.

Высший успех князя мира сего, его фокус номер один, его, быть может, единственный ресурс — это миметическое «все-против- одного» и механизм жертвоприношения, это — миметическое еди­нодушие, которое на пределе беспорядка восстанавливает порядок в человеческих сообществах.

Благодаря этому ловкому трюку, который до иудейского и хри­стианского откровений оставался сокрытым и который в опреде­ленной степени остается сокрытым и в наши дни внутри того же откровения, коль скоро оно не усвоено, человеческие сообщества обязаны Сатане тем весьма относительным порядком, которым они наслаждаются. Они, стало быть, всегда у него в долгу и не могут освободиться своими собственными силами.

Сатана подражает тому же образцу, что и Иисус, — самому Богу, только в духе надменности и состязания в могуществе. В течение большей части истории человечества ему удавалось, благодаря вы­жиданию Бога, продлевать свое царство, начало конца которого знаменует миссия Иисуса в человечестве. Царство Сатаны соответствует той части человеческой истории, которая простирается до Христа и которая всецело управляется механизмом жертвоприношения и ложными божествами.

Миметическая концепция Сатаны позволяет Новому Завету сообщать Сатане роль по мере его значения, не придавая ему онтологического веса, который превратил бы этого персонажа в своеобразного «бога зла».

Будучи далек от того, чтобы «творить» что бы то ни было собственными средствами, Сатана упрочивает себя не иначе, как паразитируя на бытии, которое сотворено Богом, подражая этому бытию завистливо, гротескно, извращенно, способом как можно более противоположным тому, каким прямо и послушно подража­ет Богу Иисус. Сатана — подражатель, повторяю, в соперническом смысле этого слова. Царство его — карикатура на Божье Царство. Сатана — обезьяна Бога.

Утверждать, что Сатаны нет, отказывать ему в бытии, как это делало христианское богословие, означает, что христианство не обязывает нас видеть в нем «реальное существо». Интерпретация, которая узнает в Сатане конфликтный миметизм, впервые позволяет нам не минимизировать князя мира сего, но и не наделять его личным бытием, в котором ему совершенно справедливо отказывает традиционное богословие.

В Евангелиях феномены миметизма и жертвоприношения могут организовываться на основе двух разных понятий. Первая — это безличный принцип, скандал. Вторая — тот таинственный персонаж, которого Иоанн называет «дьяволом», а синоптические Евангелия — «Сатаной».

Синоптические Евангелия, как мы видели, содержат речь Иисуса о скандале, но никаких речей о Сатане. В свою очередь текст Иоанна не содержит никаких речей о скандале, зато в нем есть речь о дьяволе, фигуру которого мы только что исследовали.

Скандалы и Сатана — это одно и то же. Однако мы можем наблюдать два немаловажных различия между ними. Основной вес обоих понятий распределяется по-разному. В скандале упор делается на конфликтный процесс в его первых фазах, значит — скорее на отношениях между индивидами, чем на коллективных феноменах, хотя последние, как мы видели, тоже присутствуют. Миметический цикл предзнаменуется, но не обретает столь четкой формы, как в случае с фигурой Сатаны, или дьявола. Механизм жертвоприношения предполагается, но еще не пускается в ход.

Если иметь отправной точкой только скандал, то, я думаю, будет трудно достигнуть полного объяснения механизма жертвоприношения и антропологического смысла Креста. Однако именно это делает Павел, когда преимущественно определяет Крест как скандал [7]. Если для интерпретации высказывания Павла не прибегнуть к миметическому циклу, то оно останется в какой-то степени невразумительным.

Напротив, сатанинским изгнанием Сатаны миметический цикл действительно замыкается — узел действительно завязан, так как механизм жертвоприношения недвусмысленно определен.

[…]

[1] По-евр. звучит сатан; форма сатана — создание славянских переводчиков. В отличие от Синодального перевода, мы, вслед за автором, пишем это слово с заглавной буквы, поскольку Жирар подчеркивает тем самым, что Сатана – конкретная личность

[2] Мф 16:23. Ср. Синодальный перевод: «Отойди от Меня, сатана! Ты Мне соблазн!».

[3] Напомним, что это слово активно применял Ницше, имея в виду «мстительную злопамятность» христиан.

[4] Ин. 11:50

[5] Вероятно, Лк 22:53 (ср. Синодальный перевод: «Теперь ваше время и власть тьмы»).

[6] « Римский мир» (покой). Лат.

[7] В Синодальном переводе: «соблазн».


Прикреплённый файл:

 girard2.jpg, 4 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

7 апреля 18:18, Teoslav:

Физика евхаристии

Сатана-дьявол - был, есть и будет, ибо является символом действия в человеке энергии, обеспечивающей жизнь его плоти (секс, жратва и пр. плотские удовольствия). На духовном уровне сатана обращается в антихриста, который символизирует все способы изъятия энергии из творческого акта человека. Кульминацией этого акта является распятие духовной энергии на кресте, образованном ликворной системой мозга. Таким путем антихрист препятствует исполнению символики распятия Христа, а значит, и созиданию человеком своего подобия Божия в Духе: http://www.smolensk.ru/user/sgma/MMORPH/N-16-html/kholmanskiy-2/kholmanskiy-2.htm.



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019