Дорогие посетители!
Сайт "Правая.ру" существует исключительно благодаря Вашей помощи.
Пожалуйста, поддержите Правую.ру!
Z123200596836 R374009602500
9037920273
41001442968978
25 июня 2016
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Максим Емельянов-Лукьянчиков
22 мая 2007 г.
версия для печати

Демократия и свобода

Власть денег тесно связана с властью СМИ, которые держат целые народы под ураганным огнем передовиц, точек зрения и происшествий, так что «каждое «Я» превращается исключительно в функцию некоего огромного духовного «Нечто». Проявлением этого стало то, что люди читают некую «свою» газету, миллионами экземпляров проникающую во все дома, а закономерным следствием - мышление людей категориями, позаимствованными из прессы. Истиной становится то, что приходится читать и слышать, а подход к свободе прессы заключается не в чём ином, как в опровержении одной такой «истины» другой

В начале XX века Освальд Шпенглер писал, что разрушение традиционного мира начиналось с теорий по улучшению мира, с попытки либеральных идеалистов и мечтателей, заменить «реальное логическим, власть фактов – абстрактной справедливостью, судьбу – разумом». Взявшие в качестве идеала органичную для Англии демократию, они поставили цель экспортировать её за пределы своего исторического бытия, забывая о том, что как нельзя повторить, например, государство Фридриха Великого, так нельзя и привить демократию за пределами западного мира. Непонимание этого привело к рассмотрению чужих судеб через призму понятия «конституция», несмотря на то, что применение этого представления к другим культурам «смешно и бессмысленно». Тогда как конституция, даже на родине демократии, всегда имела подпитку за счёт обычного, неписанного права, что говорит о том, что она не воспроизводит «даже тени того, что лежит в основе живой действительности государства».

Оторванная от своей исторической родины демократия была «улучшена» за счёт привития идеалов прав и свобод, которые, взятые в своей самодостаточной абстрактности, негативны и «состоят в отвержении традиции». Эта негативность проявилась в том, что, как писал тот же Шпенглер: «потоки крови обагрили … мостовые всех мировых столиц», чтобы превратить либеральные истины в действительность и «вырвать права, без которых жизнь была не в жизнь». Однако, когда права были завоёваны, оказалось, что большая часть из них просто никому не нужна, потому что борцов за свободу вдохновляла по — преимуществу, её негативно — разрушительная сторона, когда запретный плод был обретён, он оказался не актуален. Кроме того, жители многочисленных «свободных» государств очень быстро выяснили, что права народа и влияние народа вещи далеко не совпадающие. Когда на смену поверженным монархиям пришли новые правители, а либеральных идеалистов заменили либеральные практики, они забыли об идеалах, и стали людьми действия, показав народам, что всеобщее избирательное право вообще не содержит никакого действительного права.

Новые правители стали произвольно направлять мнение каждого о существующих партиях, которые посредством занимаемых должностей и законов научились муштровать избирателей, отданных на откуп партийным верхушкам. Навязывая народу собственную волю, «избираемые» приучились пользоваться общественным мнением исключительно как соданным ими же самими орудием, а проведение выборов стало «заранее оговоренной игрой, поставленной как народное самоопределение». Хотелось бы отметить, что подобная оценка Шпенглера относится к кризису западных демократий, а не как не к нарождающимся за пределами этого мира, где они часто носят лишь пародийный характер.

В этой талантливой игре «прав и свобод», по мнению Шпенглера, два основных оружия — деньги и пресса, определяющие доступность реальных конституционных прав лишь наличием права денег и свободы прессы действовать в интересах их наличия. Поэтому одним из определений, даваемых Шпенглером цивилизации, и раскрывающим её экономический аспект, является такая ступень культуры, на которой «традиция и личность потеряли свое непосредственное влияние и каждая идея, чтобы быть реализованной, вначале должна быть осмыслена в категориях денег». Памятуя о том, что в его терминологии «цивилизация» — то же, что у Леонтьева «период вторичного смесительного упрощения», пришедший на смену цветущей культуре, и породивший либерально — демократические идеи, закономерным представляется вывод немецкого историософа о том, что эти идеи «есть законченное отождествление денег и политической силы». Шпенглер назвал это «сущей трагикомедией»: «свобода общественного мнения включает и обработку этого мнения, которая стоит денег; свобода печати – владение печатным станком, являющееся вопросом денег, а избирательное право – избирательную агитацию, зависящую от пожеланий того, кто даёт деньги». Отсюда, исходя из определения рабства как формы навязанного рабочего договора, он делает вывод, что любой служащий в эпоху либеральных практиков находится нередко в гораздо более тяжёлой зависимости и пользуется меньшим уважением, чем те рабы, которых так пытались освободить либеральные идеалисты. Исторически, всё началось с самой Англии, где как минимум с XVIII века посредством денег оказывалось планомерное влияние вначале на парламентские выборы, что, одновременно с открытием идеала свободы прессы, позволило сделать открытие, что пресса служит тому, кому она принадлежит, «не распространяет, «свободное мнение», а изготавливает его». И в Америке, уже при президенте Джексоне, параллельно организации «оппозиционной» демократической партии, состоялось «признание того фундаментального положения, что выборы – это бизнес».

Власть денег тесно связана с властью СМИ, которые держат целые народы под ураганным огнем передовиц, точек зрения и происшествий — день за днем, год за годом, так что «каждое «Я» превращается исключительно в функцию некоего огромного духовного «Нечто». Проявлением этого стало то, что люди читают некую «свою» газету, миллионами экземпляров проникающую во все дома, а закономерным следствием — мышление людей категориями, позаимствованными из прессы. Истиной становится то, что приходится читать и слышать («три недели работы прессы – и весь мир познал истину»), а подход к свободе прессы заключается не в чём ином, как в опровержении одной такой «истины» другой, — «как только у контраргументов отыскивается большая денежная сила». История показала, что цензура, как сдерживающий фактор, действительно была необходима, и на смену старой пришла новая цензура, в отношении которой «демократ прежнего закала требовал бы сегодня не свободы для прессы, но свободы от прессы». Возникающее же возражение, что каждый волен выбирать, обманчиво, так как современные СМИ – монополисты в области информации, диктующие правила её подачи. Шпенглер пишет, что «более чудовищной сатиры на свободу мысли нельзя себе представить». Это проявляется в двух аспектах – с одной стороны, многие люди перестали мыслить самостоятельно: «некогда запрещалось иметь смелость мыслить самостоятельно; теперь это разрешено, однако способность к тому утрачена». С другой стороны, многие самостоятельные мыслители замалчиваются, приговариваются к смерти посредством «цензуры молчания», которая тем более всесильна, что «толпа читателей газет её наличия абсолютно не замечает». Нет сообщения в новостях – нет события, нет внимания прессы – нет и человека. Таким образом, пишет Шпенглер, экономическое рабство сменяется рабством от прессы. «На место костров» приходит великое молчание, а «диктатура партийных лидеров опирается на диктатуру прессы». Таким образом, на смену чисто военным столкновениям пришли войны информационные и идеологические, позволившие Шпенглеру отметить, что «порох и книгопечатание – одной крови». Кампании в прессе возникают как продолжение классической войны иными средствами, и их роль такова, что война может быть проиграна ещё до того, «как раздался первый выстрел, потому что к тому времени её уже выиграла пресса». Эта «духовная артиллерия» позволила антрополатрийной политике протянуть «по всей Земле силовое поле …, в которое, не осознавая этого, встроен каждый отдельный человек».

Получается, подводит итог Шпенглер, что либеральное разрушение традиции, — это война культуры и цивилизации, всё чаще приводящая к сходу «освобождённых» наций со сцены – и «не в пользу вечного мира, а в пользу других наций», что неизменно превращает их в объект чужой политики. Другим итогом либеральной демократии стало отнюдь не правление народа, а воля отдельных личностей, выдвинувшихся благодаря деньгам и прессе. Парламентаризм, скорым шагом приближается к той роли, которую он сам готовил монархиям, так как центр тяжести большой политики перераспределяется на частные круги. А это, заключает Шпенглер, «есть переход … к цезаризму». То есть, закономерным итогом «прав» и «свобод» становится перераспределение власти от традиционных сословий — духовенства и знати, к воротилам финансового мира, с последующим закрепощением мысли и действия. По мысли К.Н. Леонтьева, если рабы в Древнем Риме, несмотря на физические ограничения, имели свободу духовного выбора, то современные «свободные» граждане всё чаще, при правах и свободах, оказываются интеллектуальными рабами.

О том, насколько приведенные размышления великого немца актуальны для современной России и мира судить внимательному читателю…





Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

27 августа 17:13, Посетитель сайта:

Да, похоже, "внимательных читателей" нынче днем со свечкой не найдешь:))



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2016