Дорогие посетители!
Сайт "Правая.ру" существует исключительно благодаря Вашей помощи.
Пожалуйста, поддержите Правую.ру!
Z123200596836 R374009602500
9037920273
41001442968978
1 октября 2016
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Максим Емельянов-Лукьянчиков
22 мая 2007 г.
версия для печати

Демократия и свобода

Власть денег тесно связана с властью СМИ, которые держат целые народы под ураганным огнем передовиц, точек зрения и происшествий, так что «каждое «Я» превращается исключительно в функцию некоего огромного духовного «Нечто». Проявлением этого стало то, что люди читают некую «свою» газету, миллионами экземпляров проникающую во все дома, а закономерным следствием - мышление людей категориями, позаимствованными из прессы. Истиной становится то, что приходится читать и слышать, а подход к свободе прессы заключается не в чём ином, как в опровержении одной такой «истины» другой

В начале XX века Освальд Шпенглер писал, что разрушение традиционного мира начиналось с теорий по улучшению мира, с попытки либеральных идеалистов и мечтателей, заменить «реальное логическим, власть фактов – абстрактной справедливостью, судьбу – разумом». Взявшие в качестве идеала органичную для Англии демократию, они поставили цель экспортировать её за пределы своего исторического бытия, забывая о том, что как нельзя повторить, например, государство Фридриха Великого, так нельзя и привить демократию за пределами западного мира. Непонимание этого привело к рассмотрению чужих судеб через призму понятия «конституция», несмотря на то, что применение этого представления к другим культурам «смешно и бессмысленно». Тогда как конституция, даже на родине демократии, всегда имела подпитку за счёт обычного, неписанного права, что говорит о том, что она не воспроизводит «даже тени того, что лежит в основе живой действительности государства».

Оторванная от своей исторической родины демократия была «улучшена» за счёт привития идеалов прав и свобод, которые, взятые в своей самодостаточной абстрактности, негативны и «состоят в отвержении традиции». Эта негативность проявилась в том, что, как писал тот же Шпенглер: «потоки крови обагрили … мостовые всех мировых столиц», чтобы превратить либеральные истины в действительность и «вырвать права, без которых жизнь была не в жизнь». Однако, когда права были завоёваны, оказалось, что большая часть из них просто никому не нужна, потому что борцов за свободу вдохновляла по — преимуществу, её негативно — разрушительная сторона, когда запретный плод был обретён, он оказался не актуален. Кроме того, жители многочисленных «свободных» государств очень быстро выяснили, что права народа и влияние народа вещи далеко не совпадающие. Когда на смену поверженным монархиям пришли новые правители, а либеральных идеалистов заменили либеральные практики, они забыли об идеалах, и стали людьми действия, показав народам, что всеобщее избирательное право вообще не содержит никакого действительного права.

Новые правители стали произвольно направлять мнение каждого о существующих партиях, которые посредством занимаемых должностей и законов научились муштровать избирателей, отданных на откуп партийным верхушкам. Навязывая народу собственную волю, «избираемые» приучились пользоваться общественным мнением исключительно как соданным ими же самими орудием, а проведение выборов стало «заранее оговоренной игрой, поставленной как народное самоопределение». Хотелось бы отметить, что подобная оценка Шпенглера относится к кризису западных демократий, а не как не к нарождающимся за пределами этого мира, где они часто носят лишь пародийный характер.

В этой талантливой игре «прав и свобод», по мнению Шпенглера, два основных оружия — деньги и пресса, определяющие доступность реальных конституционных прав лишь наличием права денег и свободы прессы действовать в интересах их наличия. Поэтому одним из определений, даваемых Шпенглером цивилизации, и раскрывающим её экономический аспект, является такая ступень культуры, на которой «традиция и личность потеряли свое непосредственное влияние и каждая идея, чтобы быть реализованной, вначале должна быть осмыслена в категориях денег». Памятуя о том, что в его терминологии «цивилизация» — то же, что у Леонтьева «период вторичного смесительного упрощения», пришедший на смену цветущей культуре, и породивший либерально — демократические идеи, закономерным представляется вывод немецкого историософа о том, что эти идеи «есть законченное отождествление денег и политической силы». Шпенглер назвал это «сущей трагикомедией»: «свобода общественного мнения включает и обработку этого мнения, которая стоит денег; свобода печати – владение печатным станком, являющееся вопросом денег, а избирательное право – избирательную агитацию, зависящую от пожеланий того, кто даёт деньги». Отсюда, исходя из определения рабства как формы навязанного рабочего договора, он делает вывод, что любой служащий в эпоху либеральных практиков находится нередко в гораздо более тяжёлой зависимости и пользуется меньшим уважением, чем те рабы, которых так пытались освободить либеральные идеалисты. Исторически, всё началось с самой Англии, где как минимум с XVIII века посредством денег оказывалось планомерное влияние вначале на парламентские выборы, что, одновременно с открытием идеала свободы прессы, позволило сделать открытие, что пресса служит тому, кому она принадлежит, «не распространяет, «свободное мнение», а изготавливает его». И в Америке, уже при президенте Джексоне, параллельно организации «оппозиционной» демократической партии, состоялось «признание того фундаментального положения, что выборы – это бизнес».

Власть денег тесно связана с властью СМИ, которые держат целые народы под ураганным огнем передовиц, точек зрения и происшествий — день за днем, год за годом, так что «каждое «Я» превращается исключительно в функцию некоего огромного духовного «Нечто». Проявлением этого стало то, что люди читают некую «свою» газету, миллионами экземпляров проникающую во все дома, а закономерным следствием — мышление людей категориями, позаимствованными из прессы. Истиной становится то, что приходится читать и слышать («три недели работы прессы – и весь мир познал истину»), а подход к свободе прессы заключается не в чём ином, как в опровержении одной такой «истины» другой, — «как только у контраргументов отыскивается большая денежная сила». История показала, что цензура, как сдерживающий фактор, действительно была необходима, и на смену старой пришла новая цензура, в отношении которой «демократ прежнего закала требовал бы сегодня не свободы для прессы, но свободы от прессы». Возникающее же возражение, что каждый волен выбирать, обманчиво, так как современные СМИ – монополисты в области информации, диктующие правила её подачи. Шпенглер пишет, что «более чудовищной сатиры на свободу мысли нельзя себе представить». Это проявляется в двух аспектах – с одной стороны, многие люди перестали мыслить самостоятельно: «некогда запрещалось иметь смелость мыслить самостоятельно; теперь это разрешено, однако способность к тому утрачена». С другой стороны, многие самостоятельные мыслители замалчиваются, приговариваются к смерти посредством «цензуры молчания», которая тем более всесильна, что «толпа читателей газет её наличия абсолютно не замечает». Нет сообщения в новостях – нет события, нет внимания прессы – нет и человека. Таким образом, пишет Шпенглер, экономическое рабство сменяется рабством от прессы. «На место костров» приходит великое молчание, а «диктатура партийных лидеров опирается на диктатуру прессы». Таким образом, на смену чисто военным столкновениям пришли войны информационные и идеологические, позволившие Шпенглеру отметить, что «порох и книгопечатание – одной крови». Кампании в прессе возникают как продолжение классической войны иными средствами, и их роль такова, что война может быть проиграна ещё до того, «как раздался первый выстрел, потому что к тому времени её уже выиграла пресса». Эта «духовная артиллерия» позволила антрополатрийной политике протянуть «по всей Земле силовое поле …, в которое, не осознавая этого, встроен каждый отдельный человек».

Получается, подводит итог Шпенглер, что либеральное разрушение традиции, — это война культуры и цивилизации, всё чаще приводящая к сходу «освобождённых» наций со сцены – и «не в пользу вечного мира, а в пользу других наций», что неизменно превращает их в объект чужой политики. Другим итогом либеральной демократии стало отнюдь не правление народа, а воля отдельных личностей, выдвинувшихся благодаря деньгам и прессе. Парламентаризм, скорым шагом приближается к той роли, которую он сам готовил монархиям, так как центр тяжести большой политики перераспределяется на частные круги. А это, заключает Шпенглер, «есть переход … к цезаризму». То есть, закономерным итогом «прав» и «свобод» становится перераспределение власти от традиционных сословий — духовенства и знати, к воротилам финансового мира, с последующим закрепощением мысли и действия. По мысли К.Н. Леонтьева, если рабы в Древнем Риме, несмотря на физические ограничения, имели свободу духовного выбора, то современные «свободные» граждане всё чаще, при правах и свободах, оказываются интеллектуальными рабами.

О том, насколько приведенные размышления великого немца актуальны для современной России и мира судить внимательному читателю…





Оставить свой отзыв о прочитанном


Предыдущие отзывы посетителей сайта:

27 августа 17:13, Посетитель сайта:

Да, похоже, "внимательных читателей" нынче днем со свечкой не найдешь:))



Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2016