20 марта 2019
Правый взгляд

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Илья Бражников
16 декабря 2009 г.
версия для печати

Ветер истории

Революция как историософский текст

Часть I

Блоковских Двенадцать нельзя понять как в отрыве от их социальных ролей, или масок, так и в отрыве от национальности, также понимаемой как роль в драме истории, которая разыгрывается на подмостках всего мира. Именно русские, понимаемые как «скифы», являются носителями огня – искр будущего «мирового пожара». Реальность революции и ее смыслы постигаются, прежде всего, через игру

Блок И.А. Есаулов совершенно справедливо указывает на парадоксальный факт: «первой страницей в советской литературе» стала мистическая поэма [1]. Между тем, «Двенадцать» не было первым произведением о революции. Первое о революции написал Илья Эренбург, что отмечает М. Волошин [2]. Ему же принадлежит и точное замечание о том, что Февраль 1917 года не вызвал настоящего поэтического отклика. Но даже с поправкой на очень неравнозначные тексты Есенина 1917 г., знаковым поэтическим текстом для русской революции стала всё же поэма «Двенадцать».

9 марта 1918 года А. Блок записывает: «О.Д. Каменева (комиссар Театрального отдела) сказала Любе: “Стихи Александра Александровича (“Двенадцать”) – очень талантливое, почти гениальное изображение действительности. Анатолий Васильевич (Луначарский) будет о них писать, но читать их не надо (вслух), потому что в них восхваляется то, чего мы, старые социалисты, больше всего боимся”[3]. «Однако, несмотря на страх «старых социалистов» перед образом Христа, — отмечает И. Есаулов, — в большевистской «Правде» блоковская поэма оценивается как «величайшее достижение его поэзии и, в то же время, русской поэзии после Пушкина, Некрасова, Тютчева»[4].

Думается, большевики испугались даже не столько самого блоковского Христа, сколько мистики революции и ее национального смысла. Для них («старых социалистов») революция была строго определенным понятием – рациональным и интернациональным. Между тем, многие из марксистов в молодости проходили «искус» различными «революционно-мистическими» и народническими учениями. Тот же Анатолий Васильевич Луначарский, о котором упоминает О. Д. Каменева, посещал ивановские «среды», участвовал в дискуссиях на «башне». Одним из результатов этих дискуссий стала в частности его книга «Религия и Революция» (1908). Так что «боязнь», о которой пишет Каменева, — это скорее всего боязнь снова запутаться в лабиринтах символов, из которого, как им казалось, они выпутались с помощью «единственно верного» учения, равно как и боязнь посмотреть на революцию глазами того самого народа, ради которого и руками которого она совершалась.

В действительности, для всех, кроме марксистов, революция представляла из себя скорее загадку. Косвенно критикуя марксистскую историософию, Волошин писал о том, что «в России нет… ни буржуазии, ни пролетариата в точном смысле этих понятий»[5]. Появление тех и других Волошин описывает как своего рода «ролевую игру»:

Один поверил в то, что он буржуй,

Другой себя сознал, как пролетарий,

И почалась кровавая игра…

По Волошину, получается, что земная история – это борьба между «несуществующими величинами», которая именно в России «достигает высшей степени напряженности и ожесточения». «Кто они – эти беспощадно борющиеся враги? Пролетарии и буржуи? Но мы знаем, что это только маскарадные псевдонимы, под которыми ничего не скрывается»[6]. Роль русской революции – выступать под псевдонимами, — формулирует он в одной из черновых редакций «России рампятой». И там же: они – призраки, а льется реальная русская кровь [7].

Нам представляется, что в этих тезисах выражено не только специфически волошинское, но и в целом общесимволистское (при всех индивидуальных различиях) видение истории. В действительности, если вспомнить, какая роль в будущем в воспитании подрастающего поколения будет отведена ролевым играм, вроде «Зарницы», становится понятно, что предположение Волошина об игровом характере русской революции не лишено проницательности. Реальность революции и ее смыслы постигаются, прежде всего, через игру. Отсюда уже просматривается та перспектива, которая позволила ряду исследователей говорить о проблеме «карнавальности» поэмы «Двенадцать».

Проблему эту впервые обозначил, что логично, сам автор концепции карнавала в культуре М. М. Бахтин: «Ироничны эти двенадцать красногвардейцев. И они как бы иронически поданы... Вся ситуация эта подана у него иронически. Я бы сказал, и Христос у него чуть-чуть...»[8]. Тема была развита С. Стратановским, указавшим на святочность, присутствующую в сознании двенадцати [9] , и Б.М. Гаспаровым, утверждающим, что сюжет «Двенадцати» именно святочный карнавал [10]. И. Есаулов, не отрицая такого хода, настаивает на «книжном» характере блоковской святочности и демоническом, бесовском и, ссылаясь на Гройса, «тоталитарном» характере этого карнавала [11].

Приступая к решению этой непростой проблемы, укажем для начала, что блоковских Двенадцать нельзя понять как в отрыве от их социальных ролей, или масок, так и в отрыве от национальности, также понимаемой как роль. Русская революция – «мировая премьера»: для двенадцати красногвардейцев это роль в драме истории, которая разыгрывается на подмостках всего мира:

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем.

Мировой пожар в крови.

Господи, благослови!

Если первые две строчки прочитываются в некоем универ-социальном контексте, где Двенадцать сознают себя частью мирового антибуржуазного братства, то последние две явственно указывают именно на национальные признаки: именно русские, понимаемые как «скифы», являются носителями огня – искр будущего «мирового пожара»; применяя уже евангельскую метафору, русские – это «закваска», которая заквашивает всё тесто [Матф 13: 33; Гал. 5: 9]. Вообще в Евангелии миссия будущих апостолов обозначена яркими метафорами. Это и упомянутая «закваска», и «соль земли», от которой «осолится» [Мф. 5: 13] вся пища. В христианском контексте апостолы – это как бы особая часть, которая сообщит благодать всем народам.

В контексте мировой революции, как ее понимали в начале ХХ в., в частности, Блок и А. Белый, такой избранной частью представлялся русский народ. в дневниковых записях периода создания «Двенадцати» и «Скифов» Блок сочувственно цитирует «скифское» стихотворение Белого:

Россия, Россия, Россия,

Мессия грядущего дня!

«Последние арийцы – мы» — добавляет он уже от себя [12] [xii]. Поэтому Двенадцать – это, конечно, апостолы Революции (а не Христа), но это и простые русские люди, исполняющие свою мессианскую роль в мировой драме истории. Но поскольку понятие русского народа в течение целого столетия нагружалось дополнительными мессианскими значениями («народ-богоносец» и др.), то совершенно естественно во главе русских людей видеть Христа (даже не замечаемого ими), как естественно видеть его и во главе апостолов.

На этот второй аспект, мало кем замечаемый и тогда, и сейчас, одним из первых обратил внимание Ю. Никольский [13] . Современный исследователь В. Крючков также пишет о Двенадцати как о «русских людях, принявших новую веру»[14]. Вера же, согласно глубоким архаическим представлениям, должна иметь некие внешне наглядные формы. В православной традиции это могут быть знаки креста на одежде, теле или сами распятия, свечи в руках, хоругви, иконы, платки на голове у женщин и т.д. Всё это можно понимать в социальном смысле как элементы переодевания, костюма, маскарада. Тогда красногвардейцы, матросы и другие узнаваемые типажи первых лет революции (потом исчезнувшие и вернувшиеся лишь с помощью кинематографа) — это, в самом деле, русские люди, надевшие особые маски – для того, чтобы играть роль в истории, понимаемой как мировая драма, или мистерия. С другой стороны, с обратным знаком и разоблачением пафоса звучит в этом контексте горько-ироническое замечание Розанова о том, что Россия подобна актёру, который вместо того, чтобы жить, играл какую-то роль, с успехом гастролируя по всему миру, и в конце концов умер.

Мы говорим, что понимание истории как мистерии и драмы характерно для символистов, представителей элитарной культуры. Но практически не говорим о том, что именно так понимается история, историческое действие и в народной культуре. Частный человек, обращенный внутрь к самому себе или своей семье, не историчен и не может играть роль в истории, понимаемой как социальное, коллективное действие, движение, изменение. Чтобы играть роль в истории, он должен надеть маску (как и на войне, и вообще в социуме). Эти маски («псевдонимы») уже известны. У Волошина это красногвардеец, солдат, матрос, буржуй, пролетарий. Блок дополняет этот ряд: писатель, старушка, поп, барыня. У Есенина такими же масками станут разбойник, «повеса», хулиган. Это именно типические и даже архетипические фигуры — карнавальные маски (иначе народ и не может их понимать), и революция, в народном понимании, – это несомненно карнавал в истории.

С этим связана и малопонятная в другом случае «убийственная» ирония Блока, с которой он сообщает о всеобщей неустойчивости и наблюдает, как люди падают один за другим. Перед читателем проходит галерея социальных типов России начала века — они же карнавальные фигуры мировой драмы, — и все – падают, не выдерживая испытания историей.

Специфика русской революции, какой ее увидел Блок (и какой она, несомненно, была на уровне народного сознания в начале) – это соединение карнавальности с мессианско-эсхатологическим историзмом. Однако, карнавальное и мессианское начала в культуре противоположны, семиотически противопоставлены. Мессианское сознание – черта иудейской эсхатологии. Трудно представить что-либо более противоположное карнавалу, нежели иудейский эсхатологизм. Это карнавал, который не возвращается в свои границы, а свершает апокалиптическую смену одного эона другим. Именно это и обусловливает с одной стороны карнавальной характер святочных гуляний, с другой – жесткий, прямой (хотя и петляющий) "державный" путь красногвардейцев, возглавляемый Христом.

Что касается распространенных противопоставлений карнавала и «реальной» истории, в которой льется «реальная» кровь, то, во-первых, и древние карнавалы отнюдь не были бескровными и, во-вторых, нигде и никогда история не совершалась и не совершается бескровно. Та же якобы «бескровная» Февральская революция в России – не более чем пропагандистский миф. Против этой гуманистической утопии о бескровных революциях и проч. выступал Волошин, а Блок посвятил этому статью «Крушение гуманизма».

Для понимания авторского замысла поэмы «Двенадцать» необходимо точно ответить на вопрос: что такое «ветер»? Уже в первой строфе четырежды повторенное, подчеркнутое анафорой 3-й и 5-й строк, выделенное интонационно и эмоционально, — это слово явно претендует на ключевое значение. Всего в первой части ветер появляется 8 раз, а затем почти исчезает, но исчезновение его, конечно, значимо. В предпоследний, девятый раз ветер появляется в самом начале второй части, непосредственно предваряя выход красногвардейцев.

Гуляет ветер, порхает снег.

Идут двенадцать человек.

После этого ветер как будто исчезает, как бы уступая место Двенадцати, однако, он отнюдь не смешивается с ними, а наоборот, даже им некоторым образом противопоставлен: он гуляет, они – идут. Понятно, что разница здесь в цели – ветер не имеет ее, идти же можно только куда-то. Однако любопытно, что, хотя красногвардейцы уверенно маршируют и идут строем, как раз цели их не вполне ясны им самим. Поэтому решающая роль будет за тем, кто их возглавит, кто их поведёт, кто укажет им настоящую (не призрачную) цель.

Ничего удивительного в том, что в 12 части этим «кто-то» оказывается ветер, а затем этот ветер, собственно, и превращается в фигуру Исуса Христа. И этот неожиданный – уже почти столетие неожиданный – финал заставляет вновь и вновь перечитывать поэму сначала.

Согласно общепринятому мнению, ветер в поэме «Двенадцать» — метафора революции. Действительно, это кажется очевидным. Вместе с тем, выражение «ветер революции» мало нам объяснит природу этого ветра. И. Есаулов однозначно раскрывает метафору ветра как «неустойчивость», по сути, отказывая ветру в самостоятельной роли: «Ветер в блоковской поэме, переходящий в пургу и вьюгу, напротив, свидетельствует о вселенской зыбкости и смешении всех атрибутов Божьего света. Именно эта вселенская неустойчивость обретает в поэме онтологический статус»[15].

Отнюдь не исключая за метафорой ветра значения зыбкости и неустойчивости, хотелось бы уточнить и дополнить этот ряд. Прежде всего, ветер, переходящий в пургу и вьюгу, все же не означает, что ветер, пурга и вьюга – это одно и то же. В пушкинской строке «Вьюга мне слипает очи» – вьюга, несомненно, бесовское начало. «Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают» — цитирует Блок пушкинские «Бесы» в Дневнике того же периода [16]. Сходную семантику имеют буран, пурга, метель. Просто же «ветер», не переходящий в пургу и вьюгу, сохраняет свою амбивалентность. У Блока он и весел, и зол, и рад. Ветер здесь одушевлен. Он полностью подчиняет своей власти, от него нельзя укрыться. Он несет перемены. Плакат, торжественно объявлявший вначале о важном политическом событии, уже разорван и смят – ветром. Это тоже едва ли не аллегория: в дневнике Блока непосредственно перед началом работы над поэмой мы находим подробные разъяснения: «Почему “учредилка”?.. Втемную выбираем, не понимаем. И почему другой может за меня быть? Ложь выборная… <…> Для художника – идея народного представительства, как всякое «отвлечение»… по существу – ненавистна»[17]. Здесь мысли Блока неожиданно звучат в унисон с известной статьей «Великая ложь нашего времени» К. П. Победоносцева , посвященной представительной демократии. И это далеко не единственный случай, когда «консервативное» совпадает с ультрареволюционным. Блоковский ветер, разрывающий и уносящий в темноту плакат об «учредилке», таким образом, исполняет заветное желание «художника». А художником в то же самое время в дневнике он называет Иисуса Христа: «Иисус – художник»[18]. Тем самым связь между ветром и Христом, Христом и революцией, Христом и большевиками, разогнавшими «учредилку», Блоку ясна с самого начала.

Если мыслить миропорядок устойчивым и раз и навсегда данным, то «революционное брожение» и «революционное смешение» будут вполне логичными метафорами, описывающими происходящие перемены. Однако, для Блока (как и для всех символистов) миропорядок отнюдь не мыслился устойчивым, символистское миросозерцание с самого начала апокалиптично, катастрофично, дисгармонично. Четкие границы предметного мира, ясные очертания здесь отсутствуют, что вообще является одним из главных условий символистской поэтики, совершенным выразителем которой был Блок. Поэтому «неустойчивость» — это не качество, привнесенное ветром откуда-то извне, а это исходное свойство пространства («под снежком – ледок»). Ветер лишь «снимает покровы», обнажает неуют и неустойчивость земной поверхности. Блок ненавидит «старый мир», и потому ветер, несущий перемены, снимающий покровы не может не вызывать у него сильный и обнадеживающий эмоциональный отклик. Он несёт весть о приближающемся конце этого старого мира, чему Блок в свое время даст оценку «хорошо!» — и она станет, в свою очередь, опорной для Маяковского в период написания им одноименной поэмы.

В. Быстров считает, что ветер – символ стихии, врывающейся в обыденную повседневность [19]. В принципе, это бесспорно, хотя следовало бы оговорить, что «стихия» в данном случае тоже метафора, которую следовало бы раскрыть. Что всё-таки врывается в повседневную жизнь? Революция? История? Время? Л. Долгополов в свое время тонко развел «революцию» и «стихию»: стихия – более общее, она связана с историческим процессом. Революция придает стихии законченные формы. Стихия – разрушение, революция – творчество [20]. А следующее заключение Быстрова относительно ветра выглядит произвольным: образ ураганного ветра – символико-метафорическое выражение фатализма (?) общенационального и – шире – всемирного масштаба». Ураган – это «водоворот истории»[21].

Итак, ветер – это все-таки история, но почему она вдруг «фатальна»? Это не соответствует поэтической историософии Блока, поскольку «фатализм» исключает какое бы то ни было творческое начало. Произвольным представляется и такое заключение: «Композиционной основой и образным стержнем поэмы является ветер, символизирующий у Блока духовную связь Настоящего и Будущего»[22] — такой несколько неожиданный итог подводит Е. А. Кудинова своему мини-исследованию природы блоковского ветра. Между тем, ранее [23] в ее работе приводятся очень интересные библейские и евангельские параллели, которые в общем контексте блоковской поэмы вполне закономерны. Дело в том, что новозаветная символика ветра связывает его со Святым Духом. В «Деяниях апостолов», в частности, перед тем, как ученики Христа получают огненное крещение, говорится: «И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились (Деян. 2: 2). А Ф. Ринекер и Г. Майер, авторы статьи «Ветер» в Библейской энциклопедии Брокгауза-Евфрона, основываясь на многочисленных примерах, полагают, что: «Зная, что В<етры> могут влиять на погоду и урожай, израильтяне рассматривали их как посланников и служителей Господа (Пс 103:4). Cуд Божий грядет как В<етер>, взметающий прах нечестивых (Пс 1:4; Ис 17:13 и др.)»

Опираясь на такое понимание метафоры ветра, Кудинова полагает, что ветер как образ исторического и метафизического движения знаменует движение времени и противоположен неподвижности, трактуемой как неодухотворенность, бездуховность. Таким «застывшим», лишенным движения исследовательница находит образ буржуя на перекрестке. Она прямо отождествляет неподвижность с «сатанинским» началом: «нет ветра, нет движения, нет Духа Святого»[24].

Думается, эти суждения, при некоторый их односторонности, все же близко подходят к блоковскому мирочувствию и приближают к пониманию замысла поэмы. В частности, «буржуй» для Блока периода «Двенадцати» — синоним сатаны: «Отойди от меня, Сатана, отойди от меня, буржуа…» — пишет он в дневнике [25]. Так же и отождествление ветра со Святым Духом, каким бы дерзким оно ни казалось, законно. Однако, несмотря на сотни исследований, редко кому удается совместить историософский текст поэмы с конкретным и точным анализом художественного текста. Вот и Кудинова пишет, что «ветер «уходит», уводя за собой Спасителя и Двенадцать». Это утверждение обессмысливает все интерпретационные усилия исследовательницы, поскольку Св. Дух, ведущий Христа – положение и теологически, и художественно невозможное.

На самом деле ветер никуда не «уходит». По точному наблюдению Е. Эткинда, даже когда это слово прямо не упоминается, ветер «незримо» покровительствует революционерам, является их орудием, что выражается в частности в метафорическом глаголе «раздуем»[26]. Действительно, только слово «ветер» уходит, но «опции» ветра остаются.

Ветер как образ стихии отнюдь не впервые появляется в поэме «12». Мифологема ветра является одной из ключевых в чрезвычайно близкой как по времени создания, так и эстетически лирике М. Волошина, которая впоследствии составит третью книгу его стихов «Неопалимая Купина». В частности, обращает на себя внимание явным параллелизмом с «Двенадцатью» одно из центральных стихотворений Волошина 20-х гг. «Северовосток»:

Расплясались, разгулялись бесы

По России вдоль и поперек.

Рвет и крутит снежные завесы

Выстуженный северовосток.

Ветер обнаженных плоскогорий,

Ветер тундр, полесий и поморий,

Черный ветер ледяных равнин,

Ветер смут, побоищ и погромов,

Медных зорь, багровых окоемов,

Красных туч и пламенных годин…

Параллельность двух «ветров» тут достаточно очевидна. Это, во-первых, сам образ ветра, который у Волошина «рвет и крутит» — у Блока «Крутит подолы, // Прохожих косит, // Рвет, мнет…» Во-вторых, здесь интересна та же метаморфоза ветра: начавшись с явно оценочной, заданной пушкинско-достоевским контекстом описанием «бесовской» стихии, мифологема ветра, открыто появляясь в 5-й строке, предельно расширяет свое значение и усиливается четверной анафорой. Причём третья анафора ещё и содержит дополнительный эпитет «чёрный», тем самым ещё более сближая с блоковским текстом и окончательно переключая «ветер» из «географического» в символическое и историософское измерение, где изображение ветра как «части природной стихии» будет «все последовательнее вбирать в себя стихию историческую»[27].

Любопытно, что цветовая гамма здесь в точности повторяет «Двенадцать»: белый-чёрный-красный, причём последний цвет, присутствующий у Блока сначала как плакат, затем как огни, кровь и в конце как кровавый флаг Христа, у Волошина сразу усилен четырьмя эпитетами: «медный», «багровый», «красный» и «пламенный». Именно таким видится Волошину (и отчасти Блоку) цвет истории. Если белый у обоих поэтов — это цвет пространства (или, по крайней мере, видимого пространства: «снежные завесы» «выстуженного» северо-востока и «белый снег»), то чёрный, переходящий в красный – это, по-видимому, цвет времени. «Черный вечер» — строка, открывающаяся и закрывающаяся слогом «чер»: семантика «черного» присутствует в самом слове «веЧЕР». Вечер – это, конечно, время суток, но и время мира, время человеческой истории. Если футуристы спешили объявить об «утре мира», то символист Блок настаивает на том, что мир переживает свой вечер. «Чёрный вечер», как и ветер, — «на всём Божьем свете». И до рассвета ещё очень и очень далеко. Для того, чтобы наступил рассвет (заря), чёрное сначала должно породить огонь и кровь. Отсюда рифма:

Винтовок чёрные ремни

Кругом огни, огни, огни…

Во второй строфе стихотворения «Северовосток» цвета практически пропадают и остается лишь образ движения, а мифологема ветра от страшных и бес-человечных, «бесовских» коннотаций первой строфы неожиданно раскрывается как нечто близкое, родное, как друг, встреченный на пути:

Этот ветер был нам верным другом

На распутьях всех лихих дорог:

Сотни лет мы шли навстречу вьюгам

С юга вдаль — на северо-восток.

Войте, вейте, снежные стихии,

Заметая древние гроба:

В этом ветре вся судьба России —

Страшная безумная судьба…

Итак, этот буйный и страшный «бесовский» ветер здесь оказывается интимно близок России. Это не сама она (у Волошина, как и у Блока, Россия – всегда женственное начало), но это её другой: ветер-друг, ветер-сопровождающий – ветер-судьба России. Судьба же для символистов почти синонимична истории, которая понимается ими (а перед ними – европейскими романтиками) как осуществление провиденциальных целей, замысла Творца. Таким образом, ветер – это время, ветер – это дыхание или дух истории.

Наконец, и у Блока, и у Волошина возникает образ шествия – символических двенадцати у Блока и просто «нас» у Волошина. Но если блоковское шествие представляет собой скорее загадку, так как неизвестно ни откуда, ни куда движется отряд «двенадцати», а в довершение этой неизвестности впереди двенадцати в финале поэмы оказывается Христос, что крайне затрудняет какую-либо однозначную интерпретацию происходящего, — то у Волошина, напротив, значение движения не требует пояснений: это исторический путь русского народа, географический вектор которого, в самом деле, направлен на северо-восток: «Северо-восточный регион, — пишет историк Ю.А. Лимонов в исследовании «Владимиро-Суздальская Русь», — неизвестный по сути дела нашим летописцам до второй половины XII века, менее чем за сто лет превратился в крупнейший центр Руси». В. В. Кожинов , комментируя этот факт, пишет: «Этот перенос, это поистине великое переселение, было, без сомнения, чрезвычайно нелегким делом: ведь даже по прямой линии Владимир отстоит от Киева на тысячу километров; к тому же на водных, речных путях приходилось преодолевать тяжкие волоки, а по дорогам через могучие девственные леса нужно было не только переезжать, но и в прямом смысле прокладывать путь»[28]. Однако, как всем нам хорошо известно, созданием Владимиро-Суздальской Руси путь на северо-восток не закончился, а продолжился освоением крайнего севера и Дальнего Востока – и не останавливался, продолжался и в Московский, и в Петербургский, и в Советский периоды — вплоть до последнего кризиса в конце ХХ столетия. Так что маршрут указан Волошиным абсолютно точно.

Ряд параллелей и даже буквальных текстуальных совпадений позволяют нам предположить, что «Северо-Восток», «Россия» и ряд стихотворений и поэм Волошина 1918-24 гг. находятся в сложном поэтическо-историософском диалоге с поэмой «Двенадцать», в ходе которого уточняется, дополняется и проясняется загадочный мистический сюжет блоковской поэмы. Блоковский и волошинский ветры – это один и тот же ветер, обозначающий на языке поэзии символистов силу и дух истории.

Г. П. Опарин в своей диссертации, посвященной историософии Волошина, также отмечая связь волошинского ветра с ветром «Двенадцати», утверждает относительно этой же метафоры, что северо-восточный ветер, норд-ост является символом России вообще: «Ветер этот – образное выражение неизменности России, ее судьбы и национального характера»[29] . Таким образом, мифологема ветра способна совмещать прямо противоположные значения «смешения, зыбкости» (Есаулов) и «неизменности» (Опарин). Далее в своей работе исследователь утверждает, что «ветер преисподней» становится у Волошина символом чистилища (? – И.Б.), несущим страдания Руси, дабы она их вынесла и возродилась в новом качестве [30]. Разумеется, отвергая саму терминологию как отсутствующую категорию символистской историософии (при всех католических влияниях на последнюю), нельзя не заметить, что ни Волошин, ни Блок нигде не пишут и не говорят о Чистилище – ни в связи с революцией, ни вне этой связи.

О «Чистилище» зато пишет в своем очерке о Блоке известный писатель-эмигрант Б. Зайцев. В контексте выше изложенного его отклик на поэму «Двенадцать» выглядит почти курьезным. Свой мемуарный очерк, озаглавленный весьма оценочно и претенциозно «Побежденный», Зайцев из уютного французского далека, на Пасху 1925 года, обращается к уже мёртвому поэту, как к живому: «Быть может, это странно, и ненужно: кажется, показать бы вам вот этот светлый Божий мир (курсив мой – И.Б.). Дать бы глазам вашим, замученным туманами, болотами, снегами, войнами и бойнями, — взглянуть в голубоватые дали Прованса, светом и благоуханием смолистым вам омыть бы душу, как омыл лицо росой Чистилища при выходе из Ада Данте <…> Вы бы дышали Истиной, она бы оживила вас»[31].

В контексте «Двенадцати» и «Северо-востока» это приглашение в уютный западный буржуазный мир, который у Зайцева именован «Божьим» и «Чистилищем», а своими «светом и благоуханием» прямо соотнесен с раем, по сравнению с которым Россия – Ад, — звучит если не как прямое издевательство (на это, конечно, Б. Зайцев не был способен), но как некий вызов, во всяком случае как полное непонимание Блока и его трагического творчества. Зайцев зовет на юго-запад, обозначая это направление как путь к воскресению («Истина оживила бы вас»). Между тем, Блок («Скифы») и Волошин («Северовосток») указывают в прямо противоположную сторону и именно в той стороне ищут воскресения России.

Отметим, кстати, как рознятся представления о Чистилище у писателя- эмигранта и современного исследователя: в одном случае Чистилище – это европейский покой и уют, «смолистое благоухание», в другом – нечто прямо противоположное «ледяной ветер» или даже «ветер преисподней»!

Так или иначе, но именно между этими географическими, геополитическими и метафизическими векторами разорвался в 1918-1920 гг. единый Русский мир, и действительно пропасть разделила тех, кто предпочёл буржуазный рай и бегство в «голубоватые дали Прованса», и тех, кто предпочёл разделить с Родиной её трагедию, унижение, позор, кто остался верен судьбе России и ее снежному, ветреному, метельному пути, поскольку лишь на этом пути, как считали Волошин и Блок, возможно будущее воскресение:

Есть дух Истории — безликий и глухой,

Что действует помимо нашей воли,

Что направлял топор и мысль Петра,

Что вынудил мужицкую Россию

За три столетья сделать перегон

От берегов Ливонских до Аляски.

И тот же дух ведет большевиков

Исконными народными путями…

Вера в «дух истории», выразившийся у Блока и Волошина метафорой ветра, объединяла творчество двух поэтов-символистов.

Часть II. Сюжет "Двенадцати"

Часть III. Впереди — Исус Христос

[1] Есаулов И.А. Мистика в русской литературе советского периода. Тверь, Твер. гос. ун-т, 2002. – 67 с. С. 8.

[2] Волошин М. А. собрание сочинений. Т. 6. Кн. 2. Проза 1900-1927. Очерки, статьи, лекции, рецензии, наброски, планы. М.: Эллис Лак 2000, 2008. – 1088 с.

[3] Блок А.А. Дневник. М.: Сов. Россия, 1989, — 512 с. С. 415.

[4] Есаулов. Там же.

[5] Волошин. Указ. том, с. 485.

[6] Волошин, указ. том, с. 495.

[7] Волошин, с. 888.

[8] Беседы В.Д. Дувакина с М.М. Бахтиным. М., 1996. С. 93.

[9] Стратановский С. Поэт и революция (Опыт современного прочтения поэмы А. Блока “Двенадцать”).— Звезда, №11, 1991. С. 150.

[10] Гаспаров Б.М. Тема святочного карнавала в поэме А. Блока «Двенадцать» // Гаспаров Б.М. Литературные лейтмотивы. М., 1994. С. 4–27.

[11] Есаулов. Указ. соч. с. 11-12.

[12] Блок. А.А. Дневник, с. 259, 261.

[13] Никольский Ю. Пророк. // Общее дело. Париж, 1921, №429. 19 сентября.

[14] Крючков В. П. «Впереди – Исус Христос»: «Двенадцать» А. Блока и «Чевенгур» А. Платонова // Русская литературная классика ХХ века : В. Набоков, А. Платонов, Л. Леонов. – Саратов, 2000. С. 89.

[15] Есаулов Указ. соч. с. 8-9.

[16] Дневник, с. 259.

[17] Там же, с. 258-259.

[18] Там же, с. 260.

[19] Быстров В. Н. Идея преображения мира у русских символистов : Д. Мережковский, А. Белый, А. Блок: дис. ... д-ра филол. наук : 10.01.01 / Быстров В. Н. – СПб., 2004. – 361 с. С. 338.

[20] Долгополов Л.К. «Двенадцать» и возрождение эпической поэмы. // Долгополов Л.К. Поэмы Блока и русская поэма конца XIX – начала XX веков. М.- Л., 1964, с. 159.

[21] Быстров, указ. соч., с. 340.

[22] Кудинова Е. А. Христианские концепты, репрезентируемые в поэме А. Блока «Двенадцать» : дис. ... канд. филол. наук : 10.02.01 / Кудинова Е. А. – Мичуринск, 2006. – 208 с. С. 109.

[23] Там же, с. 100.

[24] Кудинова, с. 103.

[25] Дневник, с. 269

[26] Эткинд Е. Там, внутри. О русской поэзии 20 века. СПб., 1997.

[27] Трубина, указ. соч., с. 138-139.

[28] Кожинов В.В. История Руси и русского Слова. М., 1999. С. 330-331, 337.

[29] Опарин П. Г. Книга М. А. Волошина "Путями Каина" в литературном контексте первой трети XX века: историософия и поэтика : историософия и поэтика : Дис. ... канд. филол. наук : 10.01.01 Киров, 2005 190 с. С. 158-159.

[30] Там же, С. 160.

[31] Зайцев Б. Собрание сочинений, т. 6, Мои современники: Воспоминания, портреты. Мемуарные повести. — М. – «Русская книга», 1999. – 555 с. С. 169.


Прикреплённый файл:

 maskarad.jpg, 17 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019