24 февраля 2017
Правые люди
Новые имена

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Яна Бражникова
12 ноября 2016 г.
версия для печати

Барт Ролан (1915-1980)

Сто и один Барт

Сто и один год назад, 12 ноября 1915 года, в доме номер 107 по улице la Bucaille в городе Шербур родился Ролан Барт. Впрочем, на шербургскую землю, как говорил сам Барт, он и ногой не ступил. 26 октября 1916 в морском бою при Па де Кале смертельно ранен был его отец, Луи Барт, которому на тот момент было 33 года. Годовалый сирота, Ролан объявлен «сыном нации» (по-русски «сын полка»?). С этой минуты – и практически до момента его смерти (их разделили всего лишь три года) с ним – Мать и Море, как подмечает автор самой полной биографии Барта Т. Самуайо: La mer (море) et la mère (мать). Море, унесшее Отца.

Жизнь-вместе-с-Матерью стала для Барта кодом социального опыта. Сегодня я расскажу о том Ролане Барте, который не является еще достоянием энциклопедических статей, учебных рефератов и «философических анекдотов». О Барте как создателе утопии идеального Сообщества и авторе политического «манифеста». Во всяком случае, его политическое завещание дает нам шанс для актуальной политической Жизни-вместе в пространстве, где она отключена и заведомо невозможна.

Я буду апеллировать к новой книге Барта — изданию заметок к курсу лекций в Коллеж де Франс 1976-1977 годов. Курс Барта назывался «Как жить вместе: романические симуляции некоторых пространств повседневности». Кстати, именно в эти дни и недели этому социально-политическому курсу лекций исполняется сорок лет. Еще один повод обратить к нему вопросы, которые мучают нас сегодня.

«Каждый человек – пленник собственного языка»[1] — писал Барт в ставших классикой ранних текстах о семиотике. Язык, с точки зрения Барта, фундаментально предшествует социальному миру. Девизом позднего Барта становится «формула интеллектуального счастья», озвученная в Лекции, прочитанной при вступлении на должность профессора в Коллеж де Франс: «Sapientia: никакой власти, немного знания, толика мудрости и как можно больше ароматной сочности [2] ». Всё это создает лестную для интеллектуала перспективу «постсовременного» господства посредством новой мудрости и языковой игры. Между тем, эти формулы не были застывшими скульптурами для их автора, они были включены в постоянный процесс проработки и претерпевали превращение. Мы не имели возможности увидеть их в действии, в приложении к социальному и политическому миру. Это стало возможным благодаря недавней публикации его заметок к курсу «Как жить вместе» на русском языке [3].

Барта как аналитика социального мы пока еще толком не знаем. Хотя на его знаменитые «Мифологии» явно или подспудно ориентируется вся современная журналистика, всякий кто пишет об актуальной реальности [4]. Автор «Мифологий» дал работникам интеллектуального труда ключ от постсовременности: он показал, как препарировать ее не теряя связи с актуальным. С приходом Барта-лектора в Коллеж де Франс в истории освоении мира социальных значений начинается совершенно новая история. Сноб-интеллектуал внезапно переходит к антиснобистской позиции «наивного» утопизма.

Его вступительная Лекция содержала провокативный (однако, не привлекший к себе должного внимания) тезис о фантазматическом преподавании: «Я …убежден, что в основу преподавания должен быть положен некий фантазм, варьируемый из года в год. …Наука способна родиться и из фантазма. Именно на фантазме — эксплицитном или имплицитном — должен сосредоточиться преподаватель, решая, какова будет цель его интеллектуального странствия в новом учебном году…»[5]. И вот первой же целью странствия лектора Ролана Барта становится фантазм жизни-сообща. Он признается слушателям, что грезит неким образом общения, которое позволяло бы быть вместе и сохранять при этом каждому участнику свой собственный ритм. Мечта эта не находила никакого выражения в языке – тем более на письме. Удивительно, что именно Барт, с чьим именем связывается представление о «постмодернистской» обоснованности жизни в языке, предлагает «написать утопию сообщества вне языка», отправляясь от невербализованного социально-политического желания.

Залегавший в его желании фантазм – жить-вместе и при этом «как бы то ни было», по своему усмотрению — внезапно обретает свое воплощение в слове: читая на каникулах книгу об Афоне, Барт вдруг находит в ней слово, которым соглашается назвать своё желание [6]. Слово идиоритмия, ассоциированное с историей афонского монашества, преобразуется Бартом в идиорритмию – соединение idios(свой, собственный) и rhutmos(ритм). Появление второго «р» необходимо, чтобы показать: этот принцип организации афонской монашеской жизни имеет также социально-утопическое, политическое измерение. Оба термина должны отсылать друг к другу и при этом не совпадать. Речь ведь пойдет не об истории Афона (хотя и о ней тоже), а о том, как возможно Сообщество, Полития.

Барт ищет свой фантазм в различных текстах («Лавсаик», Пруст, Золя, Жид, Голдинг, Томас Манн, «Робинзон Крузо» и т.д.) и надеется обосновать его в противовес формам совместной жизни, исключающим для участников собственный ритм существования. Монашеский, Социалистический, Буржуазный, Психопатологический тексты в равной мере претендуют на то, чтобы дать нам язык описания модели идеального режима совместной и независимой при этом жизни. Однако, соратники Барта подмечают «неизбежное» соскальзывание его интереса от собственно идиорритмических моделей к патологическим формам: затвор, робинзонада, маргиналы [7].

Вот, скажем, образ жизни, к анализу которого Барт обращается безоценочно, а, возможно, даже с симпатией: «…косяк рыб, размножающихся нетактильным, дистанционным образом. Стая: коллективная передача друг другу, синхронно и моментально, вкусов, удовольствий, моды и страха. Стая: образ более ужасный, чем муравейник. Муравейник: уравнивание индивидов, механизация общественных функций. ≠ Стая: устранение субъектности, дрессировка аффектов, совершенно уравненных…»[8] Об этом ли мы мечтаем? – недоумевают участники курса. «Богатый выбор» социальных моделей: между «муравейником» и «стаей рыб»!

Кажется очевидным, что косяк рыб – это «плохая» модель сообщества. Равно как и семья профессиональных затворников из Пуатье, описанных А. Жидом – просто больные люди, всю свою жизнь тратящие на то, чтобы обустроить заточение больной клаустрофилией Мелани. При этом не покидает ощущение, что сам Барт словно бы любуется этой бредящей затворницей Мелани, а рыбный косяк и вовсе видится ему формой сохранения идеального дистанционного эротизма. Любовь сохраняется лишь в дистанции, ведь когда тела прижаты друг к другу, они уже не занимаются любовью [9].

Шокирующее действие производит на всякого «нормального» читателя и слушателя вводимый Бартом принцип Деликатности, который лектор видит чуть ли не этическим императивом. Пристанищем деликатности является грязная, кишащая насекомыми и никогда не проветриваемая комната затворницы Мелани. «Нужно чувствовать запах»[10], — хочет подчеркнуть Барт. Чувствовать не отворачиваясь и не падая в обморок – и в этом квинтэссенция бартезианской экологии сообщества. Социальные миры, которые «плохо пахнут», имеют столь же оснований на автономию, что и «благоухающие среды». Более того: функция интеллектуала, согласно Барту, — это функция Губки [11]. Губка – образ святой юродивой подвижницы из большого фрагмента текста «Лавсаика», который Барт зачитывает в ходе лекции. Функция юродивой «Золушки» — кухонной трудницы, обмотанной грязными тряпками – структурно совпадает с «кухонным» образом интеллектуала, также не лишенного определенной «святости» и «неотмирности». Интеллектуалы должны заниматься вбиранием в себя кухонных запахов, грязи, заурядных нечистот. «Мы – отбросы без урны»[12] — обобщает лектор.

Его слушатели, несомненно, не готовы признать себя отбросами, да к тому же лишенными доступа к урне – как в санитарном, так и в политическом значении этого слова! Они предпочитают видеть себя в роли гражданских активистов или экспертов, героически реагируя на вызовы власти. Само это «необходимое реагирование» — лукаво. Оно происходит в том ритме, который задан Власть. «Ритм — настаивает Барт, — вот что власть устанавливает прежде всего»[13]. Она постоянно подкидывает интеллектуалам повод для реагирования, тем самым организуя их движения и создавая резервации. Барт называет интеллектуалов «коллективным козлом отпущения», пользуясь жертвенной схемой, предложенной Жираром [14]. «Локализуем его в некотором безопасном положении = именно так поступает с маргиналами власть, если ей хватает хитрости. Она учреждает резервации (как для индейцев). Из интеллектуалов, к примеру, она делает признанную и изолированную касту»[15] ».

Однако, никто вовсе не обязан реагировать на «поводы» Власти! – заявляет Барт. И призывает выступать против самой по себе власти, против власти как принципа. У Барта, в отличие от вечно жалующихся на бессилие и критикующих себя самих интеллектуалов, есть свой положительный сценарий, образ общества, освещенный желанием. Коллеги, слушатели и читатели Барта, разумеется, вовсе не обязаны также излучать политическую надежду на обретение идиорритмической независимой жизни сообща. В конце концов, курс Барта о Жизни-вместе будет интерпретирован как описание «более удачных» типов социальности в противовес «менее удачным» и даже откровенно страшным пространствам Жизни-вместе.

Мне уже приходилось сталкиваться с аналогичной реакцией на русское издание заметок к курсу: это «страшная книга» сводящая все к клаустрофилии; «самый сильный образ – затворница Мелани». Светлый фантазм, который сам Барт сравнивает с негаснущим прожектором, остается незамеченным; вгляд притягивают темные углы за пределами круга света. Однако, политическая надежда Барта распространяется и на эти, «патологические», маргинальные закутки социальной жизни. Он далёк от того, чтобы противопоставлять «хорошее» общество – «плохому».

Спасение от политического безразличия и безысходности нашей эпохи лежит, если дойти до конца учебного исследования Барта, в самом центре наиболее отвратительной социальной формы — затворного бреда клаустрофилии. Не ведая того (?), Барт дает нам политический рецепт осуществления того, что невозможно для нас сегодня. Собственно, современный политический режим также можно определить как политическую клаустрофилию. И это не повод для критики, а повод для того, чтобы присмотреться к его патологической логике.

Наше политическое завтра начинается в душной темной зловонной комнатке Мелани. Ее описание опирается на полицейские рапорты: «Комната: спертый воздух, не позволяющий находиться внутри + отталкивающая грязь = насекомые и черви, питающиеся телесными выделениями в кровати + прогнивший тюфяк + вокруг все заросло разлагающимися экскрементами, кусочками мяса, овощей, рыбы, хлеба, раковинами от устриц. Волосяная масса: свалявшиеся в ком волосы, вместе с испражнениями и остатками пищи. Запах настолько отвратительный, что врачи в ходе осмотра комнаты разрешают присутствующим закурить»[16]. Это банальная необходимость — закурить, чтобы осуществить следственное описание места преступления (родным Мелани предъявлено обвинение в насильном удержании человека).

Разве не наблюдаем мы нечто похожее, когда растерянно созерцаем политические институции РФ, возлежащие в закрытом пространстве «семейных отношений» и не способные очиститься даже от собственных продуктов дефекации?

Бывает такая ситуация, говорит Барт, когда нарушить закон необходимо — чтобы осуществить закон. Так, полицейские, осуществляющие следственные процедуры в комнате Мелани, просят всех присутствующих закурить в помещении: иначе там невозможно находиться даже тем, кто просто исполняет букву закона. Мелани и ее образ жизни – настоящий Эксцесс, замечает Барт. То, что мы даже представить себе можем с трудом. Но этот Эксцесс автоматически предполагает законодательный Эксцесс, который можно сравнить с «чрезвычайным положением» К. Шмитта. «Эксцесс случается, говорит Барт, когда нечто чрезвычайное начинает определять новый способ поведения … структуры функционируют вполне ясно, но пикантно: полиция, судьи, публика из разряда «Курить запрещено» ➝ закон разрешает нарушение, маркируя поистине избыточность грязи»[17].

Закон разрешает нарушение — в этой формуле можно услышать политическое завещание Барта. Иными словами – даже в политически безвоздушном пространстве возникает ситуация, когда оказывается запрещено запрещать и более того: запрещено не нарушить закон.

Просто чтобы дышать в пространстве, где уже не предполагается Жизни-вместе.

[1] См. Барт Р. Нулевая степень письма. – В кн.: Семиотика. Под ред. Ю.С. Степанова. М., 1983, стр. 568

[2] Барт Р. Лекция// Барт Р.Избранные работы: Семиотика: Поэтика: Пер. с фр. / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова.— М.: Прогресс, 1989— сс 545 — 568

[3] Барт, Ролан. Как жить вместе: Романические симуляции некоторых пространств повседневности. Конспекты лекций в Коллеж де Франс, 1976-1977 г. / пер. Я.Г. Бражниковой под ред. С.Н. Зенкина. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. Далее — КЖВ

[4] Барт Р. Мифологии / пер., вступ. ст. и коммент. С. Н. Зенкина. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1996. — 312 с. 2-е изд., 2004. 3-е изд.: М.: Академический проект, 2010.

[5] Барт Р. Лекция// Барт Р.Избранные работы: Семиотика: Поэтика: Пер. с фр. / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова.— М.: Прогресс, 1989 – стр. 566

[6] КЖВ, стр. 50

[7] См. предисловие К. Коста в КЖВ

[8] КЖВ 96

[9] Там же

[10] КЖВ 227-229

[11] КЖВ 160

[12] КЖВ 161

[13] КЖВ 92

[14] Жирар Р. Насилие и священное. Перевод с французского Г. Дашевского. М., Новое литературное обозрение, 2000

[15] КЖВ 164-165

[16] КЖВ, стр. 224


Публикации автора на сайте Правая.ru:

Цветы


Прикреплённый файл:

 art.jpeg, 18 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2017