14 июля 2020
Чтение

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















28 августа 2010 г.
версия для печати

Воспоминания о Вадиме Кожинове

В настоящее время в издательстве "Алгоритм" готовится к выходу сборник воспоминаний о Вадиме Валериановиче Кожинове (составитель Илья Колодяжный). Сегодня "Правая.ру" публикует некоторые материалы из этой будущей книги - воспоминания Ильи Бражникова, Михаила Айвазяна и Вячеслава Тихонова

Илья БРАЖНИКОВ

НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ИСТОРИЯ

С Вадимом Валериановичем Кожиновым я познакомился, когда поступил в аспирантуру ИМЛИ РАН. Летом 1993 года мой первый научный наставник Вячеслав Борисович Черкасский, что называется, за руку привел меня в здание на Воровского, 25 (улица, которая вскоре стала снова Поварской), в комнату с архаичным, напоминающим старые номера трамваев и телефонов, индексом «Б», где размещался некогда знаменитый, а тогда уже переживший свою славу отдел литературной теории. В комнате этой застыла атмосфера, если и не 20-х, то 60-х годов. Хорошо помню большое окно с видом на сад, печатные машинки, выставленные по периметру столы со стульями, которых всегда не хватало, и опоздавшие заносили дополнительные стулья и садились уже внутри прямоугольника. Кожинов имел обыкновение приходить позже и не любил сидеть за столом, а садился примерно посередине комнаты, прямо напротив председателя, и сидел, как в партере, положив ногу на ногу и слегка приподняв голову, полуулыбаясь и поблескивая очками. Иногда подходил к окну покурить.

Я, как это водится с молодыми людьми, тогда не сознавал, что попал внутрь ещё живой легенды. Мне было сложно понять, почему так сердится и негодует на новых аспирантов руководитель отдела, выдающийся филолог Александр Викторович Михайлов – а теперь-то ясно, конечно, что он чувствовал приближение конца и вправе был рассчитывать на то, что аспиранты станут прилежными свидетелями и летописцами этого конца, подхватят тот бесценный груз и опыт, который можно было приобрести только в личном общении с рядом блистательных ученых. Но для этого аспиранты должны были быть плотно вовлечены в тот круг общения и круг проблем, которые для теоретиков ИМЛИ были давно сложившимися и привычными, но в то же время достаточно герметичными. Аспиранты же (и я каюсь в этом первый), были слегка не в курсе и слишком заняты своей жизнью, с которой надо было что-то делать. Тем более, что и на дворе стояла самая лихая пора 90-х. Будущее науки в новом государстве, как и будущее самого этого государства было, мягко говоря, под вопросом.

Теперь мне понятно, что назначение Вадима Валерьяновича моим научным руководителем было со стороны Михайлова сильным педагогическим жестом, а в чем-то даже промыслительным решением. Ему вдруг очень захотелось свести нас, что-то подсказало ему такой ход. Хотя тема моя в той, первой формулировке, не имела ничего общего ни с научными интересами Кожинова, ни, как вскоре выяснилось, с моими собственными. Как и положено настоящему «духовнику», Кожинов дважды отказывался, ссылаясь на то, что он уже давно не работает с аспирантами. Со стороны мне казалось, он просто не хочет себя обременять лишними заботами, которых, как потом выяснится, у него, действительно, хватало. В обратной временной перспективе ясно, что, как и Михайлов, Вадим Валерианович по-своему чувствовал приближение конца и хотел успеть завершить важнейшие свои дела. И все же – после третьего, крайне настойчивого предложения Михайлова, он согласился. И мне, таким образом, довелось стать последним аспирантом Вадима Кожинова.

Из сегодняшнего дня мне это представляется и совершенно закономерным, и одновременно парадоксальным. Нас разделяла пропасть времени (Вадим Валерианович на восемь лет старше моего отца). Мне нужно было преодолеть эту пропасть сверхбыстро, чтобы хотя бы чуть-чуть приблизиться к тому, чем был Вадим Кожинов во второй половине 90-х, каким-то образом взять от него то, что было под силу понести. Я мало успел в этом – главные труды Кожинова последних лет жизни, которые в 1999 году начал издавать «Алгоритм» и которые до этого можно было частично увидеть в «Нашем современнике», я открыл уже после смерти Вадима Валериановича. При жизни – я лишь слышал об этих работах из его уст и на заседаниях отдела.

Помню также один разговор, состоявшийся, конечно же, в его исторической квартире на Молчановке, где-то за полгода до роковой даты. Он показывал мне только что вышедшие розовые книжки и сетовал на качество издания. Эти книжки вскоре разойдутся огромными по нынешним меркам тиражами по всей России. Но Вадим Валерианович этого уже не застанет.

«Я фактически последние пятнадцать лет занимаюсь историей» – часто говорил он в середине 90-х. Это был своего рода пароль, за которым слышалось и некоторое разочарование в литературоведении, и отход от теоретизирования в пользу «реальной плоти» времени. Кожинова интересовало именно время – и в первую очередь, исторический путь России. Он пытался осмыслить его, используя свой уникальный багаж – сплав аналитического метода, которым владел в совершенстве, и своего личного опыта, который в его книгах как бы объективируется и становится опытом историческим.

У него было свое, особое концептуальное видение истории, притом что ни историком, ни философом истории его назвать нельзя. Он читал работы историков филологическим оком, тщательно и чрезвычайно искусно подбирая цитаты, которые создавали объемный, живой и правдивый образ времени. Иногда говорят: ушёл из науки в публицистику. Такое бывает, но это не про Кожинова. Его книги о русской истории (особенно об истории ХХ века), при всей их публицистичности, – это подлинно научные книги. Чтобы опровергнуть тезисы Кожинова, нужен большой труд и немалая эрудиция, что не часто встречается у его оппонентов – поверхностных либеральных публицистов и идеологов. На страницах же книг Вадима Кожинова оппоненты и идеологические противники, странным образом, саморазоблачаются и лишь подтверждают авторскую правоту.

Так, создавая свой образ Сталина, Кожинов путем внимательного чтения и подбора цитат заставляет самого Троцкого работать на этот образ. Троцкий меньше всего хотел бы этого, преследуя прямо противоположные цели, но он, тем не менее, делает это – такова сила кожиновского метода.

Кожинов последовательно имперсоналистичен – в работах о русской истории ХХ века он спорит как с либеральным клише о Сталине-тиране, так и с патриотической апологетической сталинианой. Он показывает, что «Сталин» есть просто историческая маска, содержание которой менее всего выражается «личностью». Личные аспекты не играют и не могут играть никакой роли, когда идет речь о фигуре такого исторического масштаба. А масштаб этот поистине грандиозен – и Кожинов показывает его объективно. Тем самым «принижая» в личном плане образ Сталина, Кожинов исторически «возвышает» его.

В квартире на Молчановке в первый раз я оказался, если не подводит память, в 1996 году, осенью. Работа моя была уже написана, и Кожинов внимательно прочел её. Отзыв его был таков: «Мне нечего возразить, поскольку у вас есть своя методология, и она убедительна. Но по деталям можно и нужно поспорить». И этот спор о деталях, к которому он привлек ещё несколько серьезных людей, как впоследствии выяснилось, был прекрасной педагогической попыткой мягко указать мне на некоторые перегибы в концепции. Особенно внимателен Кожинов был к главе о «Капитанской дочке». В частности, он не был согласен с интерпретацией Пугачева как «демонического» персонажа, говорил о его русском характере; не согласился он и с моим радикальным отрицанием метафизики бунта. В 96-м Кожинов склонен был оправдывать бунт. Мой же анализ тогда приводил меня к ультрахолистским выводам.

Я застал Вадима Валериановича уже серьезно больным человеком. К болезни своей Кожинов относился, впрочем, как-то удивительно беспечно и по-детски весело. Например, на защите Кожинов не смог присутствовать, поскольку был в больнице, но он позвонил мне оттуда, очень веселый, и сказал, чтобы я обязательно передал комиссии, что научный руководитель в момент защиты находится в барокамере… «Да, да. В барокамере. И оттуда дает свою рекомендацию. Слышите? Обязательно передайте это». Я, конечно, не смог выполнить его просьбы и озвучить этого на защите.

Тем не менее, Кожинов очень помог мне именно в том, в чем тогда больше всего нуждался диссертант – он свёл меня с рядом замечательных людей и посоветовал мне в качестве рецензентов именно тех, кто заинтересованно прочитал работу. Общение с этими учёными стало для меня определенным событием. Это были в частности В. Ю. Троицкий, В. Е. Хализев и Б. Н. Тарасов.

Но были и «обратные» случаи, когда фамилия Кожинов действовала как красная тряпка. В частности, у меня были серьезные проблемы с отзывом ведущей организации, поскольку в Москве кафедр литературной теории было всего 3. МГУ не годилось, поскольку оттуда был рецензент, ИМЛИ – по понятной причине, РГГУ же в лице Натана Тамарченко отказало мне в отзыве. Причина была недвусмысленна – Кожинов. Тамарченко отзыв аспиранту Кожинова давать не желал.

Мне пришлось срочно искать другой город, ближайшим оказалась Тверь. Но и там меня ждал (не помню уже его имени-фамилии) человек, отказавшийся писать этот отзыв после долгого трехчасового ожидания и часового разговора, из которого я помню лишь то, что ему импонировал «ранний Кожинов», а вот с книги о Тютчеве для него начинался некий «другой Кожинов». И хотя моя работа не была связана ни с «ранним», ни с «поздним» Кожиновым, отзыва от Тверского университета я так и не дождался.

Вот так мелко сводили счеты с Кожиновым через его аспиранта, не понимая, что самого Вадима Валериановича это никаким образом не заденет. Он, кстати, долго смеялся, когда узнал, и мягко пожурил меня: что же вы, дескать, не рассказали мне этого сразу. Но в это время Вадим Валерианович болел, мне это было известно, и беспокоить его в больнице этими мелочами академической жизни мне казалось невежливым.

Книга о Тютчеве, по-видимому, действительно является рубежной. О её достоинствах нечего и говорить – она выдержала уже около десятка переизданий, последнее в серии ЖЗЛ. Ещё долгие годы едва ли кто-то напишет о Тютчеве серьезнее и обстоятельнее, сочетая тонкий анализ поэтического текста с адекватным изложением его историософии. В этой книге Кожинов прочно вписывает Тютчева в тот «почвеннический» (между западничеством и славянофильством) контекст русской мысли, который сегодня не вызывает сомнений. В 80-е же, когда писалась книга, за Тютчева шла упорная борьба, либералы желали перетянуть его на свою сторону, и его политические стихи то и дело представляли как «художественно слабые», «неубедительные», мало связанные с остальным тютчевским творчеством. Кожинов показывает, насколько поверхностны эти суждения. Его Тютчев целен и отнюдь не распадается на «метафизика» и «политика», «поэта» и «дипломата». Все эти стороны предстают в нерасторжимом единстве. Борьбу за Тютчева Кожинов убедительно выиграл у либерального литературоведения. Выиграл – и ушёл в историю. И этого ему простить не могли.

Да, Кожинов был из разряда тех редких интеллектуалов, кто «развернул пушки» Просвещения и обратил всю мощь своей образованности против космополитической транснациональной «элиты». Он принёс свой ум в жертву Русской Идее и стал тем самым «пушкинским» просвещённым консерватором, которого уже столько веков ненавидят «клеветники России».

Самое время вспомнить, когда я впервые узнал фамилию «Кожинов». Произошло это в 1986 или 1987 году. Узнал я ее из журнала «Огонёк». Разумеется, Кожинов был представлен там едва ли не исчадием ада. Можно было подумать, что хуже людей, чем Вадим Кожинов и упоминавшийся наряду с ним в той статье Владимир Бондаренко, просто не существует. Я пытался понять, почему, но из статьи никаких выводов было сделать невозможно. Тем самым я заранее проникся интересом к человеку по фамилии Кожинов. Сейчас бы это назвали чёрным пиаром, но тогда это была высокая публицистическая полемика!

Учась в университете и знакомясь с литературоведческими работами Кожинова, я сталкивался с другим – крайне уважительным отношением к нему как к серьезному теоретику и профессионалу.

Наконец, познакомившись с ним лично, я увидел третью ипостась – это был, несомненно, идеолог и аналитик, давно перешедший границы литературоведения. Это был русский мыслитель, развивавший идеи Льва Гумилева и подтверждавший их своим оригинальным аналитическим методом.

Кожинов был близок к Михаилу Бахтину все последние 15 лет его жизни, но, мне кажется, он не был бахтинским учеником. Бахтин был огромным событием его жизни, это было явление, удивившее его, и это удивление, даже изумление он продолжал сохранять и осмысливать до самых последних своих дней. Он много рассказывал мне о Бахтине у себя на Молчановке, и я хорошо помню, какое при этом у него было лицо – умно-изумленное. Связь с Бахтиным была у него столь сильной, что в час смерти Михаила Михайловича он проснулся в своей постели, словно его ударили по голове. Кожинов и в 70 лет продолжал этому факту изумляться. Глаза за толстыми стеклами очков расширялись. В желтоватых пальцах дымилась очередная сигарета (курил он, кажется, исключительно «Приму»).

Но поздний Кожинов в своих теоретических построениях все же, как мне кажется, не следует Бахтину. Он ближе Гумилеву и всей линии русского евразийства. Впрочем, может быть, это был не последний этап эволюции Кожинова. Однако, судьба судила, что из этой жизни Вадим Валерианович ушел евразийцем…

История моих отношений с Вадимом Валериановичем – это, к сожалению, по большей части несостоявшаяся история. Начавшееся сближение в период работы над диссертацией должно было привести к сотрудничеству – причем именно в тех сферах, которые стали мне интересны в нулевые, когда Кожинова рядом уже не было. Помню хорошо наш разговор «на троих» в коридорах ИМЛИ с новым руководителем отдела Евгением Николаевичем Лебедевым, пришедшим на смену умершего Михайлова. Разговор, больше похожий на заговор. Это был план нового словаря по теории литературы – попытка «исправления имен». Я так понимаю, что с Лебедевым они были близки, и у них были серьезные совместные планы. В том разговоре Кожинов включал меня в свой узкий круг и выказывал особое доверие. Он искал мне место в той огромной невидимой работе, которую он вел в рамках патриотического общественного движения. Кожинов, несомненно, был одной из узловых и моторных фигур этого движения. Планам не суждено было сбыться: через полгода не стало и Лебедева, а ещё через два с небольшим года самого Вадима Валериановича.

В нашем последнем разговоре за несколько месяцев до смерти Вадим Валерианович согласился написать предисловие к составляемому мной сборнику, который должен был, по замыслу, стать ответом на вышедшее накануне претенциозное «Наше положение», в котором узко либеральная позиция трех интеллигентов претендовала на брендовый (как вскоре выяснится) термин «наше». В 2000 году очень хотелось, в самом деле, дать ответ на вопрос, кто такие «мы» и что есть «наше». У Кожинова, вне всякого сомнения, был этот ответ, и ему идея очень понравилась. Он ответил согласием, но оговорил, что возьмется лишь в том случае, если в предисловии сможет полемизировать с авторами самого сборника. «Разумеется, – ответил я. – Авторы будут только рады, если на них обратит внимание сам Кожинов!»

Сборник, конечно, так и не вышел. Вопрос о «мы» и «нашем» получил впоследствии ответ – от творцов новой государственной идеологии. Но едва ли бы Вадим Валерианович принял бы этот ответ, который, кстати, отнюдь не предполагает никакой полемики и оппонирования. И идеология «новой России», несмотря на большой успех поздних книг Кожинова, выходивших одновременно с внедрением в массовое сознание нехитрых постулатов «суверенной демократии», создавалась так, как если бы книг Кожинова вообще не существовало.


Михаил АЙВАЗЯН,

заведующий отделом рукописей ИМЛИ РАН

ВНЕ УСТАНОВИВШИХСЯ ПРАВИЛ

Выдающийся ученый и литератор Вадим Валерианович Кожинов – как мы всё больше начинаем понимать теперь, одна из самых ярких фигур не только в русской литературе второй половины ХХ века, но и в литературоведческой и исторической науке, где, как известно, им было сделано нимало. В 60-е годы Кожинов входил в блестящую команду (Палиевский, Бочаров, Гачев, Урнов и другие) молодых людей, которые условно назывались в ученом мире младогегельянцами. Все они тогда занимались, одной из самых главных проблем в российском литературоведении – теорией литературы. Мало кто знает и помнит, что практически весь второй том «Теория литературы» был создан во многом именно В.В.Кожиновым.

Вокруг этого трёхтомника с самого начала возникали различные научные споры, идеологические волны, странные политические всплески. С тех пор именно В.В. Кожинов, П.В. Палиевский, С.Г.Бочаров, А.В.Михайлов и др. являются основополагающими фигурами в истории современного литературоведения ХХ века, которое, как стало понятно сегодня, оказалось не самым худшим в мире.

В связи с этим мне вспоминается один случай. Когда я пришёл в 1978 году в ИМЛИ и поинтересовался в дирекции, где мне отыскать Петра Васильевича Палиевского? Мне без тени иронии, абсолютно серьёзно объяснили, что он, в то время зам. директора Института, в актовом зале рассказывает австрийским писателям, какими путями развивается современная австрийская литература.

У Вадима Валериановича была очень необычная и странная манера научного спора. Мне часто говорили: ну как я могу общаться с Кожиновым, ведь он такой внутренне ортодоксальный человек, и не признает ничьих мнений. Я всегда на это отвечал: «Вы не забывайте, что Вадим Валерианович каждый вторник заседает в Отделе теории совместно с Галиной Андреевной Белой, Дмитрием Михайловичем Урновым, Сергеем Георгиевичем Бочаровым и Александром Викторовичем Михайловым. И не смотря на то, что они со стороны нам кажутся абсолютно разными, а так и было, они спокойно между собой общаются и находят общий язык». Помню, когда в 90-е годы мне пришлось подрабатывать ведущим и автором в научных программах на телевидении, многие редакторы меня спрашивали: «Михаил Арамисович, откуда вы так всё хорошо знаете и понимаете?» И я всегда отвечал: «Вы знаете, когда вы ходите по коридорам, где ходят Вадим Валерианович Кожинов, Петр Васильевич Палиевский и Александр Викторович Михайлов, вы постепенно поневоле сами начинаете многое преодолевать и даже понимать».

Важно, конечно понимать, что Кожинов, вообще был человеком, всегда порождающим на ваших глазах теорию. Это всегда очень интересно. Потому что есть люди (и их в науке большинство), которые хорошо знают всю историю вопроса и действуют в русле определённой исторической школы. Вадим Валерианович всегда действовал вне школы, вне установившихся правил и принятых понятий. Как правило, на обсуждении какой-то проблемы Кожинов быстро высказывал всегда первичное, ещё никем не произнесённое мнение, всегда очень интересное и спорное – и тут же выходил. Всем он потом говорил, что ему необходимо было покурить. После этого начинались бурные споры, кто-то с ним соглашался, кто-то возражал, но Вадим Валерианович при этом, как правило, не присутствовал. Как мне кажется теперь, ему было не интересно чужое мнение. Он прекрасно понимал: для того чтобы родить новое, новую концепцию необходима независимость, самостоятельность мысли.

В Кожинове всегда потрясала его универсальность знаний, его неистощимость в чтении (казалось, он читал всё). Он был человеком, полностью включенным в современный литературный процесс. Стоило какому-нибудь начинающему талантливому автору появиться (в «Юности», в «Нашем современнике», «Молодой гвардии» или в «Новом мире»), на обсуждение его дебюта обязательно приглашали Вадима Валериановича. Я могу назвать два десятка поэтов, которые своим вхождением в мир литературы обязаны Кожинову.

Помню, один раз, он заинтересовался и попросил у меня книжку стихов одного сегодня известного автора. Через некоторое время, возвращая её, на мой вопрос: «Ну как?» – он ответил: «Можно спать спокойно». Кожинова не интересовала литература, которая не вызывала в нём удивления и размышления. Его всегда интересовало что-то открывающее, новое. Я был весьма поражен, когда узнал, что он печатался в первых номерах философско-религиозного альманаха «Волшебная гора». Казалось бы, ну что ему этот альманах, полный идеалистических завихрений?

И ещё одно качество, за которое я очень любил Вадима Валериановича. Он старался по мере сил влиять на современную литературу. Если ему нравилась чья-то рукопись, он не просто высказывал своё мнение автору. Он звонил в тот или иной журнал и добивался, чтобы она была опубликована. Как многолетний участник литературного процесса скажу, что это давалось ему очень не просто. Я всегда завидовал молодым авторам, на которых обратил внимание Вадим Валерианович. Он брал за руки начинающего автора и вёл его в журнал, и всегда добивался, чтобы журнал печатал этого человека. Ну, казалось, зачем ему это? Ведь он всегда был так перегружен работой в ИМЛИ, писал много статей и книг.

Вадим Валерианович Кожинов в 90-е годы дважды баллотировался в члены Академии Наук (выдвигал его учёный совет ИМЛИ РАН), хотя он был кандидатом наук. Ему совсем немного не хватило для избрания в член-корреспонденты РАН.

Так случилось, что я долгое время дружил с известным журналистом и политическим деятелем Егором Яковлевым. Незадолго до кончины Вадима Валериановича я встретил на даче Егора Владимировича, Александра Николаевича Яковлева. И он, которому в то время было далеко за 80, спросил неожиданно меня: «скажите, как там, в ИМЛИ, Петр Васильевич Палиевский и Вадим Валерианович Кожинов?» Хорошо зная влияние этого человека на сильных мира сего, я почёл за лучшее ответить, что и тот, и другой продуктивно работают, в Институте над конкретными классическими темами.

На 60-летие Вадима Валериановича я, поздравляя его в Отделе, сказал, что он, пожалуй, единственный критик в нашей стране, который так много помогает и конкретно делом поддерживает молодых литераторов.

Приведу свой собственный пример. В 1989 году я подготовил публикацию неизвестной работы писателя и политического деятеля В. В.Шульгина «Опыт Ленина» и отдал его в журнал «Москва». В этой работе Шульгин пишет, что идея социального равенства родилась в Европе, но в качестве опытных полей были избраны два восточных государства – Россия и Китай… Давайте не будем мешать нашим агрономам довести свои опыты до конца. Потому что, если они увенчаются успехом, мы воспользуемся их результатами, а если нет, мы скажем им: «Отойдите, и не тревожьте нас несбыточным». В.В.Кожинову очень понравилась эта фраза Шульгина и он ухватился за этот материал. Хотя до этого Шульгин был для Вадима Валериановича прежде всего монархистом (а я знал о Шульгине ещё от моего деда, встречался с ним несколько раз в Доме творчества в Гаграх и для меня он всегда был неким патриархом). Узнав от меня, что в «Москве» рукопись лежит без движения несколько месяцев, Вадим Валерианович, ничего не говоря, сам пошёл в «Москву», взял оттуда рукопись и отнёс её в «Наш современник», где она тут же была опубликована. Ну, скажите: кто бы ещё из тогдашних критиков, кроме В.В. Кожинова, пошёл по журналам, кому бы ещё пришло в голову возиться с публикацией чужой рукописи?

И напоследок еще неожиданное, мало кто знает, что Вадим Валерианович, будучи приверженцем всего классического в духовной и научной сфере, обожал в быту модерн. Символично, что последняя его квартира была в доме на Большой Молчановке, построенном именно в этом необычном стиле. У меня на работе долгое время стояла настольная лампа в стиле модерн, которая очень ему нравилась. И я, всегда немного подшучивая над ним, говорил: «Вадим Валерианович, вот защитите докторскую, я вам подарю эту лампу!»

Смерть его была для науки и литературы неуместной и неожиданной...


Вячеслав ТИХОНОВ, кинорежиссёр

"РУССКАЯ ТАЙНА"

С Вадимом Валериановичем Кожиновым, ярчайшим деятелем отечественной культуры и русским мыслителем–прозорливцем последних десятилетий двадцатого века, я познакомился в июне 1994 г. на одном из вечеров, которые проводила газета “Завтра”, газета подчёркнуто имперская, оппозиционная властвовавшему тогда режиму Бориса Ельцина.

Мы в то время снимали документальный фильм “Русская тайна” о произошедших за девять месяцев до этого вечера, осенью 1993 года, кровавых, трагических событиях в Москве. Многие из находившихся в зале и на сцене были непосредственными их участниками, и мы надеялись, что они станут героями нашего фильма.

Вечер представлял собою череду выступлений близких газете политических деятелей и представителей интеллигенции, большей частью творческого круга. Вели вечер, как обычно, сам главный редактор Александр Проханов и основные сотрудники редакции. Взгляды выступавших, их политические предпочтения были довольно пёстрыми, но вполне органично соединялись на платформе имперскости, патриотизма и противостояния проводимому в стране прозападному, проамериканскому курсу Ельцина и его правительства.

Общей была и атмосфера как бы “обожжённости”, “ушибленности” от поражения оппозиции в событиях упомянутой осени 1993-го. Многие из присутствующих всё ещё находились в состоянии какого-то оцепенения, апатии, серьёзного скептицизма в отношении перспектив позитивного развития общественно-политических процессов в России в ближайшие годы. Мы пошли за кулисы, ибо там, в ожидании своего выступления, располагались те, с кем можно было попытаться договорится об участии в съёмках. Ораторы выступали, из зала слышались дежурные аплодисменты, ожидавшие же своей очереди за кулисами – либо тихо переговаривались, либо прислушивались к тому, что доносилось со сцены. Товарищ меня подтолкнул локтём и указал на стоящего в отдалении сухощавого седоватого человека в сером. “Философ Кожинов” – почему-то так, зашептав с воодушевлением, он мне его назвал. Я решил, что участие в съёмках этого человека вполне может принести фильму пользу, и товарищ, под шум очередных аплодисментов из зала, направился к Вадиму Валериановичу. Наш будущий герой оказался очень простым в общении, деликатным спокойным человеком с внимательными светлыми глазами за стёклами очков. Поняв смысл нашей просьбы, и задав пару уточняющих вопросов, он согласился побеседовать со мной перед камерой об октябрьских событиях 93-го. Запомнился за квадратными очками светлый, уверенный и мудрый взгляд его серых зрачков, взгляд человека, которого совершенно не повергала в смуту роковая неизвестность будущего. И эта его черта ярко отличала, выделяла его среди остальных участников вечера, звучала какой-то радостной нотой убеждённости, знания на фоне господствующих в тот вечер смутных и горьких настроений…

Через несколько дней после этого нашего знакомства на вечере газеты “Завтра”, а если быть точным – 28 июня 1994 г., мы, как и условились, приехали к Вадиму Валериановичу Кожинову домой на Большую Молчановку. Хозяин просто и задушевно, может быть, чуть-чуть конфузясь, встретил нашу съёмочную группу и впустил со всеми киношными причиндалами в квартиру. Первое, что бросилось в глаза – были книги, множество книг. Видно было и сразу чувствовалось, что книги эти читаны-перечитаны, что это натруженные работяги, не раз побывавшие в руках их владельца-трудоголика. Уже с порога было совершенно ясно, какое важное место занимала книга в жизни нашего героя. Так и стали снимать Вадима Валериановича – на фоне этих полок, забитых книгами.

Мы сразу с ним, ещё до включения камеры, решили, что не будем говорить о собственно октябрьских событиях, прямым участником которых он не являлся, но попробуем встроить их в контекст исторического народного пути России (рабочее название фильма было у меня тогда “Народная симфония”). Так, понимали мы оба, мы уйдём в нашем разговоре от приземлённости факта, и получим высокую точку зрения, т.е. сделаем попытку осмысления произошедшего с нацией в масштабе триединства прошлого-настоящего-будущего страны. Забегая вперёд, скажу: годы, прошедшие с того дня, показали, что решение оказалось совершенно правильным, именно оно, считаю, и обеспечило долгую жизнь фильму.

Я ставил нелёгкие для себя вопросы, связанные с фильмом, а Вадим Валерианович отвечал, часто неожиданно, парадоксально для меня, направляя разговор совершенно в неожиданном для меня направлении. Он говорил, например, о том, что всё произошедшее в октябрьские дни 93-го года, не смотря на новизну времени, несёт в себе внутреннее содержание очень хорошо известного историкам явления реставрации, которое всегда сопровождались кровавыми событиями. Реставрация всегда пыталась повернуть колесо мировой истории вспять, но всегда безуспешно, ибо исторический процесс, рано или поздно, неизменно возвращался к моменту своей остановки и начала попятного движения, и в новой форме продолжал дальнейшее своё развитие вперёд. Но, наличие, скажем, ядерного оружия у страны, делает обычный исторический процесс реставрации уникально-необычным, несущим миру небывалые прежде угрозы. И может быть, такое удивительное, при взгляде со стороны, спокойствие народа спасительно, ибо народ на определённом, уже созревшем этапе, просто стряхнёт с себя то, что ныне так яростно разрушает страну.

Вадим Валерианович, человек необычайной эрудиции, приводил неизвестные мне факты, конкретные цифры, сталкивал их между собой и делал неординарные выводы. Он доказывал, что в Европе уже не имеется достаточной политической воли, в Америке она иссякает, и будущее решается уже в Азии, где в странах третьего мира просыпается поистине гигантская политическая воля, и где может даже вспыхнуть ядерный мировой конфликт. И в этих условиях для России, имеющей со странами Азии огромную протяжённость границ, будет, например, самоубийственным безумием ссориться с ними и проводить ярко выраженную прозападную политику. Необходимо сотрудничество со странами Азии.

Надо сказать, что, наблюдая сегодня, в 2010 году, за процессами в Азии, можно по-настоящему оценить прозорливость Вадима Валериановича как историка. Многого мы коснулись в разговоре, и, прежде всего, – судьбы русского народа, своеобразия его национального характера, роли православия в формировании этого характера, отношения русских к богатству, труду, земле и т.д. Часть этой беседы легла потом в канву фильма, по сути, связав структуру фильма в единый организм.

Во время последующей работы над фильмом, мы с Вадимом Валериановичем порой созванивались – я уточнял отдельные моменты. Уже во время монтажа я понял, что роль Кожинова-историка в фильме не может ограничиться тем или иным эпизодом, но именно выявляется как связующая и направляющая весь фильм линия. Так я и смонтировал фильм.

После просмотра «Русской тайны» Вадим Валерианович позвонил, сказал, что фильм понравился, но в ответе несколько замялся. Уловив это, я стал допытываться, что же смутило его в фильме. Он не сразу, но признался, что его смущает особая личная его роль в фильме, в ущерб прочим героям картины, непосредственно принимавшим участие в октябрьской драме. Я отметил про себя эту проявившуюся вдруг черту глубокой внутренней скромности Вадима Валериановича, как понимал тогда, неординарного, а сейчас скажу, выдающегося человека. И постарался убедить собеседника, что таковой оказалась художественная необходимость, что связующая его роль историка-комментатора в фильме естественно оформилась при углублённом осмыслении мною отснятого материала. Слава Богу, мне удалось тогда успокоить замечательного своего собеседника, и мы закончили разговор, можно сказать, доброй улыбкой!

Считаю для себя великой удачей, что наши жизненные пути с Вадимом Валериановичем Кожиновым благотворно пересеклись во время моей работы над фильмом “Русская тайна”.


Прикреплённый файл:

 Вадим Кожинов, 14 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2020