Дорогие посетители!
Сайт "Правая.ру" существует исключительно благодаря Вашей помощи.
Пожалуйста, поддержите Правую.ру!
Z123200596836 R374009602500
9037920273
41001442968978
26 августа 2016
Правая сторона
Православная цивилизация

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Егор Холмогоров
23 июля 2004 г.
версия для печати

Бескрайняя равнина конца времен

Россия может быть осмыслена в своем геополитическом положении и как главный хранитель мира, и как главная ему угроза...

Геополитику чаще всего определяют как «учение о зависимости политических событий от территории», — науку, исследующую влияние фундаментальных свойств пространства на политическую реальность. Горы и реки создают «естественные границы», за удобные гавани разгорается борьба заинтересованных государств, большая протяженная равнина предполагает совсем другую форму политического порядка, нежели маленькие и изолированные горные долины. «Министры приходят и уходят, — писал классик американской геополитики Николас Спайкмен, — умирают даже диктаторы, а цепи гор остаются». Своеобразная «геополитическая революция» в мировой политической мысли произошла тогда, когда основатель геополитики Фридрих Ратцель заявил, что «пространство является не столько вместилищем государства и его сил, сколько самостоятельной силой». Пространство стали рассматривать как структуру определенным образом предопределяющую и мотивирующую политическое действие.

Однако вот что любопытно — история геополитики как интеллектуальной практики показала, что «конструкты заявленные как геополитические теории на деле представляют собой геополитические доктрины, предусматривающие определенное геополитическое поведение, а не отстраненно рефлектирующие его» — отмечает армянский политолог Л.Г. Казарян. И в самом деле — геополитические теории ХХ века, созданные Хэлфордом Маккиндером и Карлом Хаусхофером, Николасом Спайкменом и евразийцами представляют собой не столько объяснительные теоретические схемы, сколько политические программы, в которых долженствование обосновано «требованиями» пространства [1]. Геополитическое «Пространство» оказывается уже не объектом изучения, а субъектом действия, причем субъектом властным не терпящим неподчинения. Наверное, наиболее законченный образец такой геополитики был предъявлен в России Александром Дугиным, — на страницах его объемистого бестселлера «Основы геополитики» вцепляются друг другу в глотку Левиафан и Бегемот, свивается кольцом вокруг земного шара «план Анаконда» и вообще полно всяких интересностей, из-за которых Вадим Цымбурский не совсем несправедливо назвал дугинскую геополитику «искусством рисовать на карте».

Впрочем, так ли уж плохо то, что «высокая» геополитика оказывается на поверку раскрашиванием контурных карт цветными фломастерами? Какому мальчишке лет 8-10 это занятие не доставляло неизъяснимого архетипического удовольствия? Не запрограммированные на жесткое доктринерство и более «объективистские» геополитические направления напоминают детей постарше, которые уже фломастерами не рисуют, но с интересом рассматривают рисующих младших братьев и подмечают то, как они это делают. Теперь уже говорится о «геополитическом образе», «геополитическом представлении», как о культурных и психологических «артефактах», опосредующих любое взаимодействие человека со внешним миром. Выясняется, что не столько само Пространство диктует ту или иную модель геополитического поведения, сколько сформировавшиеся в человеческом уме и безумии образы этого пространства — не всегда субъективные, но всегда культурно детерминированные и вариативные.

Никаких «объективных» цепей гор, которые разделяют геополитические пространства, не существует. Горы, конечно, стоят на месте и никуда не деваются, но вот только для одних — это крепость-защита, для других — препятствие, для третьих вообще никакое не разделяющее пространство, а напротив — пространство перевала, пространство «смычка». Оказывается важен не только и не столько факт наличия гор, сколько та или иная манера с этим фактом (и с самими горами) обращаться.

***

«Пространственно-ориентированная» геополитика может, подобно последователям Птолемея, накручивать эпициклы за эпициклами для того, чтобы объяснить чудеса неаккуратного обращения Realpolitik со свойствами пространства. Но мнится, все же, что в XXI веке геополитике не избежать «коперникианской» или «кантианской» революции и исходить из приоритета геополитического действия и его структуры, над пространством и его мнимо объективными качествами. Именно действие того или иного «геополитического субъекта» формирует геополитическое пространство, задает его структуру и его идеологическое отражение в человеческой мысли. Геополитическое пространство разворачивается только в ходе геополитического действия и имеет наполнение и какой-то смысл только в его рамках.

Поэтому, не следует зацикливаться и на утонченном гуманитарно-семиотическом исследовании культурных «образов пространства» — эти образы имеют значение ментальных посредников между действием и субъектом действия, они только мотивируют действие, причем часто — задним числом, а не предопределяют его. Страны, народы, империи, цивилизации, и прочие сущности с тем или иным правом зачисляемые в «геополитические субъекты» чаще всего не делают подумавши, а думают и придумывают сделавши. Обдумывание, хотя бы минимальная рационализация и идеологизация своего геополитического поведения, — это уже значительное достижение в ходе «процесса цивилизации». Оформление геополитической мысли и составление геополитических доктрин — настоящее чудо прогресса. Причем статус этих геополитических доктрин проясняется как нельзя лучше — геополитические доктрины являются геополитическими программами, а геополитики-теоретики чаще всего претендуют на статус советчиков и советников власти, как организующей геополитическое действие силы. Призвание геополитика не в Башне, а при Дворе. Когда Александр Дугин заявляет, что «геополитика это искусство править», — он скандирует рекламный слоган большинства геополитиков всех времен и народов.

Итак, что же мы получим, если присмотримся к геополитике повнимательней, не ограничиваясь тем, что она заявляет о самой себе? «В начале было дело» — политическое действие, того или иного исторического субъекта (социального, а не индивидуального) формирует определенную реальность, геополитическое пространство, имеющее свою особую конфигурацию и особые характеристики по сравнению с пространством географическим, экономическим или каким еще. Это пространство подлежащее политическому освоению, пространство экспансии. Освоенное пространство становится «жизненным миром» (или, если угодно, «жизненным пространством», знаменитым Lebensraum) геополитического субъекта, тем миром, который он создал вокруг себя и для себя сам.

Реальное геополитическое действие является, если будет позволительно так выразиться, сложносоставным — в нем никогда нельзя вычленить «одну, но пламенную страсть», руководящую всем. Кто-то ищет сокровищ, кто-то власти, кто-то защиты и убежища, кто-то наносит упреждающий удар, ради собственного спокойствия, кто-то пассивно влачится за ходом судьбы. Разложить то или иное геополитическое действие (например «Пакт Молотова-Риббентропа» и его последствия для Восточной Европы) на отдельные «факторы» — это значит отказаться от объяснения, поскольку один перечень факторов займет ни одну сотню страниц. Поэтому в связке с реальным геополитическим действием всегда выступают идеальные мотивационные структуры, объясняющие «почему мы поступили именно так» и тем самым диктующие спектр возможных собственных действий в будущем.

Как и всякое социальное действие, — включающее наряду с «акцией» еще и «мотивацию», — геополитическое действие предполагает что количество возможных вариантов в прошлом было больше, чем в будущем, но зато оставшиеся будущие варианты сложнее, перспективнее и интереснее. Геополитические идеи имеют тенденцию складываться в целостные геополитические идеологии, предусматривающие набор достаточно сложных действий, имеющих обще направление и какую-либо цель. Количество геополитических «панидей» (пангерманизм, панславизм, пантюркизм, евразийство и т.д.), оказывается крайне ограниченным и они составляют как бы особое, вознесенное в эмпирии царство, имеющее, обычно, довольно ограниченное влияние на текущую политику, зато питающее досужих журналистов легкодоступными объяснениями.

Пространство более приближенных к реальности геополитических идей — это не столько пространство «высокой» идеологии, сколько пространство геополитического мифа, — иррационального, внутренне противоречивого, исключающего полноту описания в одной формуле. Такой миф как бы примиряет геополитического субъекта с собственным действием, выстраивает вокруг него полу-иллюзорную реальность, в которой все происходящее не просто «понятно» или «правильно», но еще и психологически комфортно. В одних геополитических мифах устойчивость государство приписывается тому, что оно «вечная Империя», а долговременные неудачи «вечным проискам врага», крушение геополитических иллюзий смягчается надеждой на возрождение, а экспансия обосновывается «наследием предков», «религиозным долгом», «естественными границами», «жизненными интересами» или «общечеловеческими ценностями».

При этом, впрочем, интересен не столько каталог «геополитических мифологических сюжетов», который не так уж пространен и довольно однообразен, сколько то, как эти сюжеты сцеплены, в неповторимые мифологические конструкции конкретной страны и народа. Именно геополитическое действие и делает возможным такое сцепление — те или иные деятельностные особенности, «способ действия», геополитического субъекта получают в геополитическом мифе свое идеологическое и образное обоснование. Поэтому «геополитическое поведение» удобно изучать через анализ геополитической мифологии, если обращать в последней внимание не столько на то что она говорит, сколько на то каким образом она это делает. Исследование геополитической мифологии в контексте этнической картины мира того или иного народа и в самом деле может дать ключ к геополитическому поведению, в интересующем нас случае — геополитическому поведению России.

***

Разобраться в русской геополитической мифологии оказывается очень непросто. В случае России мы можем говорить о «навязанной» или, если выражаться осторожнее, «транслированной» геополитической субъектности. Это значит, что на Россию, хотела она того или нет, был перенесен не для нее созданный и очень древний комплекс геополитических представлений. Ее геополитическое поведение стало описываться и в рамках русской идеологии, и внешними наблюдателями, как реализация этих представлений — вне зависимости от реальных мотивов, которыми русские руководствовались в своей деятельности. Речь идет, разумеется, о римско-ромейском имперском комплексе, который традиционно именуется идеологией «Третьего Рима» и считается ведущей «идеей» русской геополитики, которая первая приходит на ум, если что-то надо объяснить «в контексте русской идеи». Для кого-то эта идея повод лишний раз испытать национальную гордость великоросса, для кого-то предмет раздражения и упреков «России суке», но, во всяком случае, она используется в качестве универсальной культурной отмычки к идеологическому аспекту российской политики.

Тому есть свои причины, — данная идея «тематизирует» пространство русской высокой культуры, «мессианская тема» оказывается центральной едва ли не для всех русских культурных групп и течений (хотя бы в форме ее отрицания). Но никакой проблемы в самой идее большинством не видится, и ее статус не оспаривается. Попытка сконструировать идею «России-Евразии» предпринятая в ХХ веке была формой «кризисного менеджмента», способом ответить на вопрос — как быть с тем, что Третьего Рима как «православного Царства» больше ни в каком виде нет, а территория России как единая и целостная геополитическая конструкция осталась. Новейшая геополитическая концепция «острова России», предложенная Вадимом Цымбурским, — тот же послекризисный плод, «Евразия»-СССР рухнула, а Россия жива и действует. Произойди в середине 1990-х распад РФ, и из недр московской мэрии поступил бы заказ на еще одну антикризисную концепцию, в которой история России интерпретировалась бы как чреда трансформаций древней Московии. Каждое новое масштабное геополитическое истолкование России задается крахом предыдущей объяснительной схемы — поэтому интересней обращаться к самой древней из концепций, от неполноты которой идут все остальные.

Впрочем, не следует закрывать глаза и на то, что сам «Третий Рим» был тоже антикризисным предприятием. Русским в XVI веке надо было ответить на вопрос — почему, при том, что Царьград, а заодно и все прочие христианские царства, пали, не происходит немедленного и полного конца света. Ведь «невозможно христианам не иметь царя» — еще совсем недавно поучали сами же византийцы. Россия, находившаяся в культурном смысле на периферии византийской ойкумены, в экономическом — на самом перекрестье трансевразийских торговых коммуникаций, а в политическом занятая реализацией давнего национально-вотчинного проекта (одного из самых старых в Европе) по воссоединению в единых руках «наследства Ярослава», — вдруг получила не то чтобы «насильно», но во многом неожиданно и невольно развитую геополитическую мифологию, которую необходимо было состыковать с установками и практикой русского геополитического действия.

В итоге «Третий Рим» оказался хорошо встроен в русский цивилизационный код, что свидетельствует об успешности проведенной стыковки, но далось это ценой значительных трансформаций самой римско-византийской мифологемы, с одной стороны, и своеобразной «мистификации» русского геополитического действия, с другой. Делая одно русские утверждали и утверждают, что делают совсем другое. Это не означает, что «доримскую» русскую геополитику возможно «родить обратно» без калечащих действий, но вот последовательно отличать саму геополитическую мифологию, как определенную символическую систему от оформленных и деятельностных установок — необходимо. И говоря о русской геополитике сегодня надо видеть эти установки, как в их первоначальном, так и в идеологически трансформированном виде. Об этих деятельностных установках и пойдет далее речь.

***

Для геополитического действия образ пространства, поля действия, является центральным — именно через него происходит координация всех остальных деятельностных установок [2]. Важно не то, чем конкретно заполнено пространство, а то — какую инфраструктуру оно имеет в представлении действующего. Русское пространство имеет целый ряд очень специфических характеристик, отличающих его от пространства Европы, Китая или, скажем, той же Византии.

Прежде всего, оно и в самом деле является «полем», это практически лишенное качества, однородное пространство, с которым и работает русская колонизация – государственная и народная. Геополитическое пространство России и в самом деле «простирается» во все стороны, как бы расползается по белу свету и только там, где есть это своеобразное «русское пространство» реально возможно геополитическое действие русских. Наличие такого пространства является первоначальным условием геополитического действия, без которого механизм русской экспансии не срабатывает. Там, где на пути русской колонизации не встречалось ничего качественно противостоящего, а на туземцев можно было смотреть как на интересный элемент пейзажа — например в Сибири, русское «простирание» шло легко и даже почти не рефлексировалось.

Там, где русские натыкались на сложно структурированное, высокоорганизованное пространство, «туземцы» которого никак на пейзаж не походили, немедленно возникало «претыкание», сопровождавшееся, кстати, немалым раздражением. Одна из причин постоянно болящей в русской душе «занозы» Запада, — в том, что пространство Европы очень сложно поддавалось и поддается геополитическому освоению, там слишком много вещей, которые боязно и «жалко» трогать. Слова Достоевского о Европе как о «стране святых чудес», отражают эту подсознательную расстановку приоритетов — Европа — это не там, где люди, а там, где вещи, что-то вроде большого антикварного магазина или музея, в котором положены тапочки и тихий шепот. Популярная историко-геополитическая утопия Виктора Суворова «Ледокол» подсказана как раз таким отношением к европейскому пространству — должен быть кто-то (в логике Суворова — Гитлер), кто придаст этому пространству бесструктурность, его дезорганизует, поломает там привычные связи, «проредит» чрезмерное количество вещей, выступит ледоколом, для того, чтобы Россия смогла овладеть этим пространством.

В Калининградской области, очень плотно освоенной немцами Восточной Пруссии, можно было наблюдать следующее странное явление — после выселения немцев русские поселенцы не селились в немецких домах и немецких селах — они их разбирали на стройматериалы, сооружая свои поселения поблизости. Даже с электростанциями, вопреки всякой послевоенной экономии поступили так: немецкую демонтировали и увезли вглубь России, а на ее месте построили русскую.

Существуют и «миражные» регионы, в которых геополитическое действие русских попадает в своеобразную ловушку — первоначальная структура там кажется несложной, «сопротивление материала» на первый взгляд незначительным, потому что отличие по первости не воспринимается. Если у немца сразу видна «культура», отличная от русской, то у обитателя Туркестана или Закавказья, хоть он и не «элемент пейзажа», в его культурном отличии от русского образца XIX века виделось в основном невежество, которое подлежит устранению. Однако носитель иной цивилизации, обладающий своей, хотя и не воспринимаемой русским «высокой культуры», охотно садится за парту, учится языку и наукам, но русифицируется с трудом. Возникает ситуация предельно невыигрышная для русского взгляда на пространство — ситуация «культурного соседства», когда одно и то же пространство освоено двумя разными способами, имеет два разных облика, и носителям разных деятельностных моделей приходится взаимодействовать, а не конфликтовать. Русские не ведут себя в такой ситуации агрессивно и, в общем, неплохо уживаются с соседями, но в своем действии чувствуют себя довольно стесненно. «Миражные» регионы для России проблематичны — они как бы и свои, и хорошо освоены, но вот «что с ними делать» оказывается не совсем понятно.

Для того, чтобы обеспечить «правильное» протекание геополитической экспансии русское пространство приходится искусственно «простирать», то есть придавать ему определенную бесструктурность, некоторую нивелированность, при помощи специальных мер, предпринимаемых государством. Государство очерчивает границу того, что может считаться «русским полем», причем очерчивает с размахом. Государственная власть в русской геополитике выступает не в качестве «субъекта» действия. Ему самому, как обычно выясняется, те или иные территории, на которые ступает нога русского солдата, не очень-то и нужны — политическая история России, в этом смысле, является не столько историей экспансии, сколько непрерывной чредой отказов от завоеваний и завоеванных территорий. Америка, потом Аляска, Константинополь, Эрзрум, Табриз, Манчжурия, — ни одна мировая империя не отказывалась добровольно от такого количества таки и плывших в ее руки территорий. Либо подчиненная государством территория становится частью «русского пространства», предполагает интенсивное освоение или хотя бы «потенциал» такого освоения, либо эта территория попросту не нужна. Ее не имеет смысла держать просто так, как «добыча» она неинтересна.

Роль власти в русской геополитике — это роль силы, которая создает предпосылки к действию, наилучшие условия его протекания. Государство берет на себя функцию организации и поддержания русского «фронтира» — границы геополитического пространства, на которой наиболее интенсивно осуществляется экспансия. Русский фронтир значительно отличается от, скажем, фронтира американского. Последний напоминает густое закрашивание фломастером того или иного участка, американский фронтир — поглощающий. Русский фронтир огораживающий поле русского колонизационного действия — прочерчивается карандашиком пограничная полоса, а все что внутри нее по возможности стирается ластиком (не всегда с помощью бульдозера — чаще, с помощью сознательного и бессознательного игнорирования реальных различий), после чего и начинается работа собственно «геополитического субъекта», которого с какой-то долей условности можно назвать «народом».

Даже при наступательной развертке русского фронтира — он все равно мыслится как оборонительный. Получается как-то так, что тот или иной участок территории достается русским «сам собой», как сыр вороне. Даже когда хорошо известны история его завоевания, и заплаченная дорогая цена, все равно никакой осознанной оккупации не получается, огороженное русским забором уже воспринимается своим, а сопротивление — внутренним недоразумением. Нет, наверное, ничего более дикого и непонятного для русского, чем услышать в свой адрес: «оккупант» и те немногие русские чиновники, которые пытались наладить оккупационный режим на тех или иных завоеванных и неспокойных территориях, заслуживали от своих же нелестные эпитеты «вешателей», «палачей» и т.д.

Только что завоеванные туземцы уже мыслятся как подзащитные, перестают быть врагами в сам миг победы. Достаточно вспомнить известную историю про Скобелева в Туркестане, когда действуя по принципу «сперва надо поразить воображение азиатцев жестокостью, а потом покорить их сердца милосердием» он приказал сперва взорвать динамитом крепость Геок-Тепе, а потом русские солдаты отлавливали визжащих туркменок… чтобы в знак милосердия «оделить их рухлядью». Рухлядь была взята из туркменских же кибиток, но завоевателей это мало смущало — вокруг уже была русская земля и об «азиатцах», уже час как бывших подданными русского царя, следовало проявить посильную заботу, — их ободрять, награждать и защищать. Но русским же принадлежит и одна из самых массовых «этнических чисток» нового времени — депортация в Турцию сотен тысяч черкесов в 1864 году, правда до этого надо было довести полувековой кавказской войной, вынудить русских к тому, чтобы решиться попросту «стереть» старый Кавказ и нарисовать поверх новый.

Русский «фронтир» — это всегда оборонительный рубеж. Он защищает пространство, в котором совершается собственно геополитическое действие, представляющее собой наслаивание одну за одной территориальных «чешуек», малых и средних пространств, которые освоены «по-русски», в которых живут русские и которые, соответственно, составляют Русскую Землю. Эта Русская Земля, как жизненный мир русских является одной из старейших наших геополитических мифологем. Вспомним: «Се повести временных лет. Откуда есть пошла Русская земля. Кто стал в Киеве на первое княжити. И откуда Русская земля стала есть». Увлеченные анализом «Третьего Рима» авторы, касающиеся русской геополитики, попросту отбрасывают тот факт, что сформировавшася еще в X-XI веках «Русская Земля» благополучно пережила ставший «панидеей» Третий Рим и по прежнему является устойчивым фундаментом любых геополитических построений касательно русского пространства. Русь является данностью и по этой, видимо, причине, видеть ее исследователи отказываются.

Между тем поразителен сам феномен существования на огромном пространстве очень большого для средневековья числа людей, рано потерявших довольно эфемерную политическую организацию, но сохраняющих ощущение своего единства. В домосковский и особенно домонгольский период Русь удивительно напоминает древнюю Элладу — такая же раздробленность на «полисы», такие же постоянные внутренние распри и то же, не разрушаемое никакой усобицей, сознание единства и четкое противопоставление себя внешнему миру. Очевидно, что речь идет о существовании определенного «культурного космоса», определенной модели жизнеустройства, сохранение которой и обеспечивало вхождение той или иной местности и группы лиц в Русскую Землю. Каждая из малых территориальных единиц эпохи «раздробленности» была до узнаваемого подобна другой такой же русской единице. Когда началось время «собирания» Руси московскими князьями, то собирать можно было не спеша, методично, кусочек за кусочком, город за городом, и при этом всегда ощущая границу собирания. Московская Русь медленно, но неуклонно наползала на Польшу-Литву, обосновывая свои территориальные претензии исконной «русскостью» спорных земель.

Русская геополитика делается двумя руками, каждая из которых не знает, что творит другая. Мало того — они конфликтуют. Не случайно применительно о русской колонизации говорится как о «бегстве народа от государства». Но народ бежит не «эмигрируя», укрываясь от боярина и псаря, но не от верховного суверенитета царской власти, да и не может убежать, ибо сам мыслит себя носителем этого суверенитета не меньше чем царь.

Русская народная колонизация росползается по просторам Евразии, просачивается в каждую щель в каждую пустоту, и обустраивает эту пустоту как Русскую Землю, русское государство — княжество, царство, империя, назовем это как угодно в зависимости от эпохи, оказывается обладателем прав на территорию, на том основании, что она является «Русской Землей». Это один ход. Но вот противоположный — русское государство захватывает ту или иную нерусскую территорию, устанавливает границу, и к этой границе, в новые пределы, устремляется колонизация — ведь там где власть русского царя уже и есть Русская Земля, уже можно жить русскому человеку. Два принципа непрерывно подменяют один другой — там, где земля русская — не русская власть действует принцип национальности, власть должна быть приведена в соответствие с народностью, там, где земля нерусская — власть русская – действует принцип государственности, народность и культура да приведутся в соответствие с властью.

***

Вышеописанные особенности можно, с известной долей осторожности, назвать «константами» русского геополитического поведения. Поле действия — бескрайнее неструктурированное пространство. Условие совершения действия — государственная экспансия, огораживающая пространство народной колонизации и нивелирующая ранее существовавшую в этом пространстве структуру. Образ действия — народная колонизация, наращивающая чешуйками территорию «Русской Земли», русского домашнего космоса. Однако ради чего все это? Рано или поздно с неизбежностью встает вопрос о смысле совершаемого действия, а вместе с тем и об его субъекте, как о носителе этого смысла.

Формируемый геополитическим субъектом образ себя всегда идеологичен, обоснован теми или иными ценностями. И здесь легко попасться в идеологическую ловушку, увидев в рамках одной геополитики целый спектр идеологий начать выискивать среди них «одну истинную», которая только-то и выражает предельный смысл вещей и отражает национальный характер и национальную идею. Но в отношении образа себя любая идеология выступает как драпировка теми или иными ценностными установками одной и той же фигуры, которая под ними в общем-то легко узнаваема, но которую не хотят узнавать. И доминирующая идеология отличается не своей большей адекватностью или более широкой распространенностью, а тем, что она «задает тему» для остальных, через согласие, модификацию или отрицание соотносящих себя именно с нею.

Поэтому когда мы говорим о «Третьем Риме», о римско-византийской имперской идеологеме, как о центральном геополитическом мифе России, мы имеем ввиду ее реальное историческое место, роль катализатора по отношению к другим русским идеологиям. Для нас важно разобраться — как в этой идеологии отразился «образ себя» и каким образом идеологическая интерпретация этого образа отразилась на геополитическом поведении в целом.

Как уже было сказано — идея «Третьего Рима», но только без уточнения номера, — очень древняя, намного древнее самой Руси. Сами римляне обожествляли свой город-государство как Dea Roma и воздвигали этой богине храмы, поэты и историки говорили о Roma Aeterna [Вечном Риме]. Казалось бы, торжество Христианства, мученики которого гибли в частности и за отказ поклоняться Dea Roma, должно было положить конец этой идее, но нет — она только укрепляется несмотря на то, что отныне центром империи становится «Новый Рим» — город Константина. Римской Империи находится почетное место в христианских пророчествах — из учения о четырех царствах, изложенного в Книге пророка Даниила и многократно разъясненного и проинтерпретированного Святыми Отцами, следует, что царство римлян — это четвертое царство, которое просуществует пока не настанет конец света и не совершится Второе Пришествие Христово. Империя для византийцев — земное отражение порядка небесного и земная гарантия божественной справедливости, некоторой упорядоченности и обустроенности в человеческой жизни.

Римско-византийская империя — это «вечная империя», Рим — «вечный город». Они просуществуют пока длится нынешний исторический «век», — эон, за пределами которого только неподвижная внеисторическая вечность Небесного Царства. Для римлян и, особенно, для византийцев Римская Империя является вневременной, внепространственной и вненациональной, что и позволило столь безболезненно перенести Рим с Тибра на Босфор, а потом без особых усилий счесть его расположенным на Москве-реке. Для Руси XI-XIII веков Империя также не имела четкой национальной и географической спецификации — в смысловом пространстве русских текстов Христианское и Ромейское Царство существует отдельно, а греки и царь греческий отдельно, — во всей «Повести временных лет» греки не называются «ромеями» ни разу.

Для существовавшей в пределах «византийского содружества» Руси, заговорить о Московском Царстве как о «Третьем Риме» было естественным выводом из того факта, что к началу XVI века других «христианских царств» просто не стало, а значит транснациональная и вечная Ромейская Империя de facto существовала только в форме Русского государства. «Да веси христолюбче и боголюбче, яко вся христианская царство приидоша в конец и снидошася во едино царьство нашего государя, по пророческим книгам то есть Ромейское царство. Два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти, Многажды и апостол Павел поминает Рима в посланиих, в толковании глаголет: Рим весь мир» — вот, собственно, аутентичный текст старца Филофея, в котором впервые формулируется соответствующая концепция. «Римы» пали, христианские царства окончились, Ромейское царство продолжает существовать до конца времен, а стало быть Русь и есть Ромейское Царство и третий Рим.

Но процедура «вычитания» из «Ромейской Империи» всех завоеванных мусульманами народов, с остатком в виде Руси слишком проста, для того, чтобы понять драматические изменения, которые внес этот факт в «русскую идею». Тут что-то большее. Это большее связано с припиской, не имеющей для себя прецедента в предшествующей христианской традиции — «а четвертому не быти». Эти четыре слова и составляют наиболее оригинальный момент в идеологическом творчестве Филофея, превращают его текст из грамотного схоластического упражнения в своеобразное пророчество. «Вечный Рим» неожиданно обретает свои темпоральные границы, оказывается он как историческое явление завершается в Русском Царстве, после которого уже ничего не будет, а будет конец света. «Вечное» царство неожиданно становится «последним».

Совершенный Филофеем интеллектуальный ход попадает в правильный контекст не в связи с восточно-христианской, византийской традицией, а в связи с традицией русской, традицией восприятия себя как «последнего народа», который играет роль главного катализатора «конца времен». Поразительно — сколь устойчива эта традиция при том, что в ее рамках русским выставляются прямо противоположные эсхатологические оценки — от мессианского «плюса», до антихристова «минуса».

Широко празднуемый в Русской Церкви, но утраченный в самой Византии праздник Покрова Пресвятой Богородицы прямо связан с отражением варварских нашествий на Константинополь, в числе которых было и нашествие русских в 869 году, закончившееся так называемым «первым крещением Руси». Патриарх Фотий, произнесший две проповеди посвященные этому нашествию сравнивает русских с апокалиптическими народами, а в византийском «Житии Василия Нового» прямо совершается отождествление Руси с библейскими Гогом и Магогом. И такое отождествление Русью принимается и в средневековье и впоследствии библейский «князь Рош» ассоциируется с Русью, а другого эсхатологического персонажа – Мешеха (Мосоха) русские книжники записывают в родоначальники Москвы. Даже само слово «Россия», корень «Рос», связан с этой казалось бы не слишком лестной для русских библейской ассоциацией. Но в рамках той же культурной и духовной традиции киевский митрополит Иларион в «Слове о законе и благодати» говорит о русских, как о «новых мехах», в которых вливается новое вино благодати, противопоставляя их «ветхим мехам» греков. Меняется оценка, меняется содержание, неизменным остается место Руси в эсхатологической картине — в конце, на границе времени и истории. И Филофеево «четвертому не бывать» здесь отмеряет историю той же меркой — раз уж Русь стала Римом, то она не очередной, а последний Рим, после которого только новый потоп…

Русское пограничье в этом «образе себя» приобретает не только пространственное, но и временное измерение, которое находилось бы за гранью геополитики, если бы не стало доминирующей формой осмысления геополитического действия. Совокупность интерпретаций этой темы в русской культуре выставляет Россию как своеобразного «привратника» Апокалипсиса, который разделяет историю и то, что после истории и от воли которого во многом зависит когда и как откроется дверь.

Со «светлой» стороны — это Византийская идея катехона, «удерживающего», того, кто препятствует Антихристу придти в мир. Именно эта идея и послужила основанием для христианской рецепции Римской идеи. Римское государство было для христиан не только четвертым из царств в пророчестве Даниила, но и порядком, который препятствует воцарению антихристова беспорядка. Этой ролью Pax Romana и задана его условная вечность в христианском космосе, необходимость найти преемника в случае падения очередного Рима. И вот Россия говорит о том, что ее преемника не будет, что конец «русского порядка» будет означать конец порядка вообще. При этом идея Pax Rossica носит значительно более геополитический характер, чем Pax Romana. Римский порядок был прежде всего порядком внутри империи, это был ограниченный и замкнутый геополитический космос, вокруг которого был разлит бесструктурный хаос. Русский порядок довольно скоро оказался порядком внешнеполитическим, это порядок обращенный на освоение и структуризацию окружающего геополитического пространства, при значительно меньшем внимании к внутренней структурности. Если римский «катехон» сдерживает внутренний распад, то русский — внешнего врага.

Такая перестановка акцентов в образе себя, приводящая к возникновению совершенно иной геополитической доктрины, возможно, связана с довольно рано определившимся положением Руси в Восточной Европе в качестве барьра против непрерывных набегов степняков. Сами эти набеги описывались русскими книжниками теми же апокалиптическими образами, что и некогда набеги самих русичей византийцами, а победа над восточными врагами прославляется через метафорику «запирания Александром Македонским» апокалиптических народов.

Идеология «щита» оказывается очень важным дополнением и интерпретацией идеи «удерживающего», мало того — она становится своеобразным секуляризованным её вариантом. Если византийская идея катехона в ее чистом виде со времен петровских преобразований оттесняется на задний план, то идея «щита Европы» находит блестящее выражение в пушкинском письме Чаадаеву, как бы претендовавшем на выражение неофициальной русской национальной идеологемы в противоположность чаадаевскому скептицизму и критицизму в отношении России.

На государственном уровне — идеология в общем-то та же, причем переносится она и на внутриевропейские отношения. Когда русские государи вступают в войну — как Елизавета против Фридриха II, Александр I против Наполеона, Александр II против Турции, а Николай II против Германии, и когда они пытаются выступать миротворцами, как первый и третий Александры, и когда они берутся выполнять роль «жандарма Европы», как Николай I, а ранее в отношении французской революции Екатерина, то обоснованием для них выступает идея охранения порядка против амбициозных и мятежных посягательств. Не претендуя на безусловное единоличное доминирование, Россия выступает внешним и внутренним гарантом европейского мира — с одной стороны защищая его от азиатских нашествий (с какого-то момента — мнимых), с другой — от внутриевропейских смутьянов и агрессоров. Идея оказалась столь устойчивой, что пригодилась и при геополитической легитимизации итогов Второй Мировой Войны (интерпретированной как умиротворением Советским Союзом внутриевропейского агрессора), и сегодня — при обосновании антитеррористической деятельности что на Северном Кавказе, в своих пределах, что в Афганистане — вовне. Коль скоро международный терроризм все более приобретает черты глобального варварства, то и Россия, для правильного геополитического позиционирования неизбежно приобретет и уже приобретает образ антитеррориста, который опять и опять удерживает мировое зло.

Но возможна и противоположная интерпретация той же геополитической позиции — не в качестве препятствия, а в качестве союзника и проводника апокалиптических орд. Эта идея реализована была, например, в полуофициальной идеологии раннего большевизма. Достаточно вспомнить знаменитых блоковских «Скифов» с их идеей отбрасывания русского щита между монголами и Европой, отказа от защиты Европы от стихии «панмонголизма». Идея раздувания революционной Россией мирового пожара и все многочисленные изводы «евразийской идеи», предполагающие организацию Россией похода всех и вся против «общего врага» — Запада (или конкретней – Америки), относятся туда же. В этом сценарии Западу передается роль легитимного наследника римского порядка (что в рамках византийской идеологии невозможно — там «европейская идея» всегда будет представляться не более чему узурпацией), а Россия выступает в роли «князя Рош», Гога и Магога — главных протагонистов Армагеддона. Русские оказываются как бы по другую сторону апокалиптической двери — они уже не удерживают Антихриста, а сами впускают его в мир. «Четвертому не бывать» поскольку третьи сами взорвут историю после себя. Не случайно, наверное, то внимание, которое было оказано в ХХ веке словам Константина Леонтьева в речи «Над могилой Пазухина» о том, что Россия в крайности и безбожии может дойти до того, чтобы родить самого антихриста. Когда в России установился большевистский режим многие православные деятели и восприняли его как приход антихриста. А иные из революционеров-разрушителей, наоборот, радовались, что возможно мрачное пророчество сбылось.

***

Этой оппозицией «удерживающего/разрушающего», которая не то чтобы совсем легко, но очень быстро поддается инвертированию, и определяется самая сложная составная часть русской геополитической мифологии — «образ себя». И этот образ по особому осмысливает остальные составляющие геополитического действия, в частности и пространство.

Русское пространство — огромное, по возможности бескрайнее, со всеми на нем находящимися людьми и вещами, оказывается пространством-препятствием, гигантским геополитическим буфером. Но только не буфером между какими-то другими участниками геополитической игры (образ «монголов и Европы» — это именно метафорическое обобщение, поскольку нигде за пределами «русской доктрины» конфликта этих двух сил в общем-то не наблюдается), а буфером «самим по себе», мешающим всем вообще в любых их действиях, придающим незаконченность, длительность любым историческим процессам. Те же православные эмигрантские идеологи, которые еще в 1950-е говорили об антихристовом дыхании веющем из СССР на свободный мир, к 1970, убедившись в том, что Запад подвержен процессу «апостасии», тотальной дехристианизации, заговорили о том, что советскими оковами Россия оказалась защищена от этих процессов, своим несвободным, подмороженным состоянием гарантирована от вливания в сознательное отречение от Христианства.

Другими словами, не оформившись сама в какой-то ясный и законченный образ, как это сделала та же Римская Империя, Россия, однако, препятствует оформлению любого другого глобального политического образа — будь то фашизм, либерализм, исламизм или какая-то иная из конкурирующих мировых сил. Ни один «неправильный» порядок не может установиться на планете именно потому, что его установлению мешает Россия. При этом инвертированный в «разрушителя», удерживающий оказывается, напротив, проводником нового… беспорядка, нового хаоса, заливающего мир (интересное отражение этот хаос получает в западных «русо-фобиях» — от окровавленного «kossak» или комиссара, и до «русской мафии»). Впрочем, так ли уж противоречивы эти два образа? Ведь тот, кто мешает установиться определенном «новому порядку» (или — антипорядку) и является в глазах проводников этого порядка носителем хаоса. Так или иначе, при любом раскладе, Россия оказывается тем последним кусочком любого геополитического «паззла», без которого картинка не складывается.

Отсюда и еще один характерный идеологический мотив, который давно уже стал общим местом западной и русской «русофобии» — это «внеисторичность» России, её «выпадение» из общего потока мировой истории. Эти рассуждения могут переходить и в идущие от Чаадаева сожаления о примтивном варварстве русских, из-за византийского влияния проскочивших мимо «магистральной дороги» европейской цивилизации, а могут, как у Освальда Шпенглера принимать характер сочувствия народу, «предназначением которого было еще на продолжении поколений жить вне истории» и которому Петром Великим «была навязана искусственная и неподлинная история. Вряд ли можно принимать эти рассуждения о «внеисторичности» России всерьез — слишком уж велика её историческая роль и до Петра, и после него. Речь о другом — говорящие о «внеисторичности» России мыслители пытаются на не очень ловком философском языке выразить очевидный исторический факт — Россия является препятствием для якобы «нормального», то есть заданного интенциями европейской цивилизации, хода истории. Она мало того, что находится вне его, она еще и тянет своим геополитическим весом эту историю назад, мешает проехать «магистральной дорогой» и этим раздражает. Блестящие выстроенные исторические комбинации раз за разом рушатся, спотыкаясь о Россию.

Один из самых старых мифов классической геополитики — это созданный Хэлфордом Маккиндером миф о «Хартленде» — сердце Земли, «географической оси истории», располагающейся аккурат на Русской равнине. Из поколения в поколение геополитики с энтузиазмом или скептицизмом повторяют маккиндеровское заклинание «Кто доминирует над Восточной Европой, тот доминирует над Хартлендом; кто доминирует над Хартлендом доминирует над Мировым Островом; кто доминирует над Мировым Островом доминирует над миром». Даже если не относится слишком всерьез к псевдогеографическому содержанию, «Хартленд» может считаться яркой метафорой того геополитического положения, которое занимает русское пространство по отношение к остальным мировым пространствам и того образа, через который осмысливает себя русское геополитическое действие.

И в самом деле — Хартленд — пространство-ключ и пространство препятствие, контроль над которым только и может придать целостность и устойчивость любой глобальной геополитической конфигурации, но которое ускользает, отбивается от контроля. Русские оказываются (и сами себя мыслят) хранителями этого сердца, вечной жертвой посягательств со стороны тех, кто хочет подчинить себе мировой остров. Мифологема постоянной «жертвы» — еще одна поразительная трансформация в русской геополитике римской идеи державной власти над народами. Русский всегда «защищается», даже и тогда, когда кажется, что он нападает. Но русский Хартленд — это и постоянная угроза миру. Там, в уральских горах, заперты до Конца Времен апокалиптические народы-разрушители, приход которых и будет означать Армагеддон.

Россия может быть осмыслена в своем геополитическом положении и как главный хранитель мира, и как главная ему угроза.

[1] Не случайно большинство геополитических теорий отчетливо членится по «национальным школам», фактически выражающим в форме геополитической теории национальные интересы соответствующей страны. Об этом смотри сопровождающий настоящую статью справочный очерк «Геополитика». Читатель, кстати, должен осознавать и тот факт, что, несмотря на отстраненный и подчас даже ироничный тон настоящей статьи, она также отражает определенную геополитическую программу, которая более подробно проговорена в других работах, включенных в этот сборник.

[2] Теория деятельностных установок («этнических констант») предложена и разработана С.В. Лурье и изложена в ее работах, прежде всего в «Исторической этнологии» (М., «Академический проект», 2003).





Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2016