27 марта 2019
Тексты

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Илья Бражников
14 октября 2009 г.
версия для печати

МОСКВА КОНЕЧНАЯ. Роман. Глава III

Ну, что, дружок? Узнал ли ты имя демона? Самого могучего демона – Современности? Если ты всё ещё читаешь эти строки, ты, верно, постиг, что московский Мастер, как и питерский Рабочий, как и донецкий Шахтёр, и все прочие, кто не обзавелся вовремя акциями какого-нибудь газового или нефтяного концерна, принесен в жертву этому демону; его всегда называли по-разному, в зависимости от условий и особенностей места. Ещё совсем недавно его имя было INDUS. Но дух INDUSA недавно покинул свой пост, оставив его пустым. Наступил POST-INDUS

Святитель Иоанн Златоуст, протопоп Аввакум, Фёдор Иванович Тютчев, Александр Иванович Лебедь, Александр Иванович Герцен и Александр Иванович Введенский, городовые и дворники, да и другие – всех не перечислить – прилагали немалые усилия и долго удерживали тебя. Но история, Друг мой, — это неизбежность ошибок. История начинается с ошибки. И эта ошибка — твоя жизнь в мире.

Время идёт. Ты должен что-то делать – жить. Жизнь – движение, шаги, ошибки. Неподвижность – к смерти. Не ошибается тот, кто ничего не делает, то есть мертвец. Оставайся дома, никуда не выходи, ты избежишь ошибки, ты сохранишь себя, своё тело. А время бежит. Современность убегает от своего начала и очень боится конца. Потому и бежит. Но бег неуклонно приближает к концу. Время летит. Боясь огня, современность-бабочка летит на огонь. Время мчится. Боясь грузовиков, собака Современность мчится под колёса, а грузовик времени, визжа тормозами, врезается в парапет. «Чуть помедленнее, кони!» — как сказал один поэт. «А кони понесли – да всё прочь от Тебя», — ответил ему другой.

Ты заключил договор с Современностью и подписал его своей кровью. Трусливое, с бегающими глазами, но умеющее казаться невозмутимым и всевластным, Современное увлекает тебя за собой. И ты не можешь не лететь вслед за убегающей Современностью – ведь новое так прекрасно! Даже если тебе, старина, раньше жилось славно, и страна твоя в прошлом была довольна, — время на этом не кончается.

Если память не изменяет мне, кажется, в 1888 году, когда я был чуточку помоложе, чем сейчас, я слышал голоса: остановись, мгновенье! Или вернее: фигура, замри! Я и сам кричал тогда: господа, подморозьте же, наконец, немного свою Россию! Никто, кроме одного-двух чудаков, не слушал тогда этот «глас вопиющего в пустыне». Признаться, меня называли глупцом, реакционером. Им было невдомёк, что я давно живу на свете, что я, будучи лично знаком с Гансом Христианом Андерсеном, хорошо помню времена, описанные в начале его сказочной повести «Снежная королева». Живущим в девятнадцатом столетии от Рождества Христова казалось естественным, что Время бежало вперёд. Но я‑то знал, что всё это кончится двадцатым съездом и двадцать второй главой!..

Современность же, кажется, готово без конца открывать перед тобой просторы нового. Но нет! Современность – обманщица, помни это, обманщица искони! Фокус заключается в том, что, как сказано, «старым бредит новизна»: все попытки обновления, создания нового, несут в себе отпечаток уже бывшего – ничего по-настоящему нового Современное сотворить не может, может лишь немного обновлять, ремонтировать старое, слегка подрумянивая труп мира.

Современность хочет невозможного. Она желает всегда вернуться к исходу и при этом ненавидит старое, ненавидит прошлое и убегает от него, не желая ничего брать с собой на новую квартиру, желая начать совершенно новую жизнь, в которой старому не было бы места. Квартиры, кстати, Современность снимает – так как не может выносить одну и ту же обстановку в течение длительного срока.

Человек же, если не брать его последнюю разновидность, homo post-industrialis, стремился всё же к постоянству, к началу и концу, и никакой быстротой смены его нельзя было отвлечь от главного. Он строил дом и стремился поселиться в нём на века, ставил памятники в назидание будущим поколениям, тяготел к прочности и основательности. Как бы ни кружил его поток необходимых дел, суета, сердце его просило покоя, он помнил о покое и желал его. Ему всё хотелось остановиться, «замедлить бег», «оглядеться в раздумье», обдумать своё «житьё».

Огонь новизны, который Современность выкрадывает у Творца, всегда настоящий. Поэтому ты и принимаешь новизну, и заключаешь договор – ради этой надежды на настоящее обновление, ради этого лучика, который чуть рассеивает тьму любой новизны. Когда приходит новое, оставаться со старым нельзя: старое обнаруживает свою временность, и удержание его будет удержанием времени, которого уже нет, и не будет.

Это положение вне жизни. Если пришло всё новое, старое лучше забыть. Кто старое помянет, тому – дух вон. Если старое забыто хорошо, то и новое, каким бы оно ни было, способно что-нибудь принести – только надо его как следует просеять. Да, да: удерживать то, что как бы на обочине времени – искусство, похожее на просеивание золотого песка или ещё: на ловлю рыбы сетью. – Улов, то, что остаётся в сети, и есть «сухой остаток», то, что с годами не изменится, в то время как вода утекла сквозь сеть.

Но как забыть старое?! Ведь это всё было, это наша жизнь, наша молодость, наше счастье. Ведь так хочется жить «на запасах вина, что хранится в твоих кладовых». — Оттого и спиваются московские мастера. — Но знай: водкой не залить огонь новизны. Водка –возлияние на алтарь indus’а, когда-то казавшегося современным, а ныне демона забытого и заброшенного. Жертвоприношение ушедшей эпохи. Лучше перейти на молодое красное вино. А его, как известно, не наливают в старые мехи.

Пей вино, забывая старое и совершая ту же ошибку, которая когда-нибудь приведёт тебя к очередному заблуждению. Замкнутый круг?

Нет, дружище. Время идёт. Будь всегда живым, и когда-нибудь всё это кончится. Думаю, попади я снова в 1888 год, я не стал бы кричать: господа, подморозьте Россию! Я тихо шепнул бы: Родная, потерпи. Потерпи ещё немного…

Но ты спросишь меня: при чем тут Каин? И, верно, спросишь ещё, почему 7000 лет он спал, а на восьмой тысяче стал indus’ом, и всё изменилось? Слышишь стук топора в Вишнёвом Саду? Это сбивают печати.

Но ты, кажется, ничего еще мало знаешь о печатях. Хорошо. Я уже познакомил тебя с одним молодым человеком, который в этом разбирается: он филолог. Его зовут Игорь. С утра он был на заседании сектора, где ненадолго потерял сознание, но сохранил терпко пахнущий истиной носовой платок. Вот он движется по Арбату, почти не глядя по сторонам. Бесы Арбата его не интересуют.

Собственно, то, что я рассказал тебе об indus’е, я тоже знаю с его слов. И про Каина вместе с его детьми я узнал от него. Раньше его интересовала литература, сюжет и его развязка, потом славянские корни, Баба Яга и Кощей Бессмертный, путь героя к бессмертию, потом ему явился Христос и сказал несколько ласковых, ободряющих слов… Игорь понял их в том смысле, что хватит чудить и блуждать по чужим мирам, нужно возвращаться домой, есть щи и быть консерватором.

С тех пор минуло уже шесть лет, но дома Игорь так и не нашёл.

В последнее время он стал часто думать о последних временах.

Я не буду мешать вашему общению. Если ты, дружок, хочешь узнать, почему Каин стал INDUS’ом, спроси Игоря об этом сам.

«Когда-то меня, действительно, интересовала литература», – думал Игорь Хлыстов, в задумчивости глядя на Достоевского, приседающего на край не то гробницы, не то некоего сундука. Он, несомненно, только что пережил минуту высшего, лишь ему доступного откровения. Сейчас, вот‑вот, начнётся приступ эпилепсии, и вдохновенный пророк, соскользнув с края, повалится на спину, пуская пену. «Образ, достойный человека», – продолжал думать Игорь. Этот Достоевский всё же нравился ему. Пожалуй, только он. Одинокая, болезненная и величественная фигура уравновешивала, концентрируя на себе внимание, гигантский дворец библиотеки – мрачный памятник тоталитаризму. «Пушкин, конечно, тоже неплох. Без него в Москве негде будет назначать свиданья. Московские лесбиянки жмутся к Пушкину, как к единственному на земле мужчине. Пушкин соединяет, — сам Достоевский это признал. А Достоевский разъединяет! Ну и Гоголь, который во дворе жжет рукопись, пусть стоит. Остальных идолов, по совести, надо бы снести».

Игорю надо было заскочить в библиотеку – продлить книги. Он читал исключительно по апокалиптической тематике. По сути его интересовало только одно: антихрист, конец света, последние времена. Но Ленинка, пропустившая консервативный тренд и так и не ставшая вновь Румянцевской, работала кое-как. Предугадать, когда она открыта, когда нет, когда дадут нужные книги, когда не дадут – было невозможно. Вот и теперь двери ее были закрыты, висела табличка «Санитарный день». Придётся идти в институтскую. Игорь не любил её, потому что там с него всё время требовали книги, которых он не брал. Смысл этого был ясен: в детстве и ранней юности Игорь воровал книги в районной библиотеке. И хотя недавно, разбирая полки для ежемесячного всесожжения (так Игорь боролся с INDUSom в своей душе), он вернул всё, что нашёл библиотечного (библиотекарша не знала, что и думать: формуляра на Игоря давно уже не было никакого, книги нигде не значились да и вообще были не нужны – и так негде хранить и т.д.), тем не менее Игорю было ясно, что свою вину он ещё не искупил до конца.

Библиотека института балканских корней располагалась на 4-м этаже старого особняка, прямо напротив Политехнического. Игорь перебежал Воздвиженку перед носом выворачивающих автомобилей, взвизгнувших от такой наглости, и пошёл по Охотному. Миновав монумент Марксу, он продолжал консервативно размышлять: «Нет, все-таки творца мёртвых душ оставлять живым нечего. Вместо него – лучше поставить памятник Жуковскому с его бидермайером. Или Тютчеву».

У Игоря полчаса как закончилось репетиторское занятие – последнее, как он решил, в его жизни. Он даже взял у подземного перехода на Арбате бумажку с адресом какой‑то фирмы. Надо будет попытать судьбу как-нибудь, когда будет время. Но сейчас ему нужно было в библиотеку. А хотя…

Ещё не так давно Игоря не интересовала действительность. Литература заменяла ему всё. Он жил только литературой. Он принимал её как готовый сценарий жизни, точное руководство к действию. Он мечтал превратить свою жизнь в мистерию и затем написать такую Книгу, которая бы поймала и удержала мир в его воле: как князь обуздывает и удерживает коня, так все жившие и живущие на земле люди должны были стать персонажами этой Книги. Игорь же стал бы связующим мостом между мирами живых и мёртвых, и этот сюжет стал бы путём героя – то есть, Игоря, — в бессмертие.

Но Игорь совершенно не хотел «заниматься» литературой. В аспирантуру Института славяно‑балканских корней он поступил почти нечаянно. Раньше, до обращения, книги были для него скорее как «метод вернуться домой», то есть отчасти заменяли Писание. Нечто похожее переживали и его бывшие друзья, когда-то единомышленники, пути которых вдруг разом разошлись, точно лучи из невидимого центра.

Вскоре после посещения Христа, когда Игорь осознал себя христианином и почувствовал вкус подлинной традиции, религиозная эссенция выделилась из литературы, отчего книги сделались для Игоря пресными – потеряли соль. Он внезапно утратил к ним всякий интерес. Он чувствовал абсолютную невозможность заниматься изучением плоти художественного произведения. Ему теперь даже казалось странным: почему литература в конце концов привела его в науку? Разве нельзя было выйти куда-нибудь ещё? Раньше литература воспитывала государственных мужей, политиков, философов, богоискателей, революционеров, мистиков – людей, которые, действуя от имени инобытия, так или иначе пытались изменить этот мир. Вот и ему хотелось найти такую точку приложения своим силам, чтобы как-то повлиять на ход вещей, на людей, на время. Но наука о литературе этому не учит. Зачем же тогда она вообще существует? Чтобы научить писать?

Едва ли. Ведь настоящий писатель похож на кипящий котёл, в который падает с неба манна – попадает и варится там; на трубу, по которой вместе с дождевой водой стекают струи благовонного масла; на скважину, через которую из земли в небо бьет нефть; на кратер вулкана, то остывающего, то просыпающегося. А еще писатель похож на землю, в которую попало семя, оно долго перед этим носится ветром в разные стороны, пока не падает в него и не прорастает. И семя это может не умереть и остаться одно, а может умереть – и тогда принесет много плода. И ещё писатель похож на беременную, которая не знает, когда ей родить, и ходит, и носит, и спрашивает: не пора ли? – а всё никак не пора, но роды всё равно рано или поздно наступают и бывают быстрыми, как выдох, или долгими, как болезнь.

Игорь сомневался, что какая-нибудь человеческая наука может всему этому научить. Чтобы научиться писать, скорее нужно исследовать слои времени или препарировать трупы – изучать историю, геологию, медицину.

Некоторое время Игорь потратил на философию – она поставила ему на место мозги; но мир, он понял, и она изменить не в силах. Философия опротивела ему, потому что он понял её роковую зависимость от наличного состояния реальности. Она, пожалуй, больше кого бы то ни было заинтересована в сохранении текущего порядка вещей – чтобы противопоставлять себя ему и постигать его. Философия – тоже наука, она развивается по своим, присущим ей законам и не имеет никакого отношения к мистерии жизни. Ни один философ на свете ещё не понял времени – наоборот, он настолько зависел от него, что теперь по этому времени мы судим его самого. Философ не успевает осмыслить время, проваливается сквозь него в царство Снежной Королевы, в вечность, к идеям и структурам. Маркс? — Игорь бросил прощальный взгляд в сторону памятника Марксу на Охотном ряду. — Маркс тоже провалился. Маркс был сильно не прав, когда писал, что человечество смеясь расстается со своим прошлым. На самом деле, человечество расстаётся со своим прошлым мучительно, надолго (а возможно, и навсегда) выпадая в небытие.

Игорь очень любил прошлое и не хотел с ним расставаться. Он романтизировал его, бесконечно выстраивая, смакуя и обсасывая. Он лелеял его, как сладкий сон, как милую мечту, как мрию свидомых украинцив. Он мечтал вернуться туда и жить там. Но – и – в то же время – досадовал на себя за свою слабость и хотел свести счёты с Современностью, мешавшей ему наслаждаться прошлым. Он искал прямого действия и жизни. Он хотел взнуздать мир, взорвав Современность, дабы из-под завалов и пробоин выглянуло лелеемое им Прошлое.

Поэтому тема его диссертации потеряла для него смысл. Процесс письма, однако, захватил его. Временами ему казалось, что он пишет не сам, что кто-то водит его рукой, и через него в мир идёт что-то значительное. Сначала шла проза. Потом пошли стихи. Вскоре стало ясно, что Игорь пишет роман о последних временах.

Игоря мало беспокоил вопрос, примут ли к защите диссертацию в форме романа. Его сомнения были о другом. Сначала он рассматривал свою работу как книгу, которая всем на всё откроет глаза. Но чем дальше он продвигался, тем чаще вдруг возникало острое чувство, что это ненастоящее, всё это только «чёрные буквы на белой бумаге». Игорь не чувствовал будущего. У него не было пророческого дара. И от этого он понимал, что работа его никогда не будет закончена. Это чувство порой отравляло даже самые вдохновенные его минуты. Да и что изменится в мире, если одной книгой будет больше? Игорь стал подумывать о том, не бросить ли вовсе аспирантуру.

Но чем тогда заниматься? Может быть, стоило найти подходящую консервативную партию? Но в России её не было и не могло быть – всё, что создавалось похожего, носило родовые грехи подземных лабораторий Лубянки и Старой площади. В таком случае – не выйти ли ему напрямую на соответствующие властные структуры? Но только как, не имея связей и не будучи, в сущности, никем? Кому интересны филологи? Даже к жёнам-филологам мужчины-политики утратили всякий интерес.

Кто-то указал ему на его собственный институт – там, дескать, можно найти нужных людей. Игорь стал искать. Но если что и было в институте, то, в самом крайнем случае, какое-нибудь вялое масонство. Кроме старушки-гардеробщицы, всегда молча улыбавшейся и читавшей газету «Русский Вестник», кажется, общественной жизнью здесь не интересовался никто.

Тогда он решил создать свою партию сам. Он не успел сделать и двух начальных шагов – только-только запустил сайт Консервативно-анархической партии – как «нужные» люди сами вышли на него и дали телефон какого-то дяди с Лубянки. Его аттестовали как ветерана «русской партии» в органах, патриота и государственника, сочувствующего молодежи. Игорь сразу же позвонил ему. Ветеран был немногословен и поинтересовался, есть ли у Игоря программа для его партии. «Есть», — не моргнув глазом ответил Игорь. На самом деле никакой программы у него, конечно же, не было. Но он пообещал принести. Ему казалось забавным принести вместо программы роман о последних временах. Однако, на всякий случай, чтобы его совсем уж не сочли за идиота, Игорь набросал краткую записку с первоочередными, с его точки зрения, мерами по борьбе с антихристом.

И теперь, глядя через площадь на легендарное здание, Игорь подумал: а не позвонить ли товарищу полковнику? И не зайти ли напрямик вот так, запросто, в это здание на Лубянке? Мысль была очень заманчивой, но и слегка пугала.

«А вдруг у них ничего не изменилось с тех самых пор?» – подумалось Игорю. В нём проснулся древний инстинктивный страх перед демоном государственности. Однако, будучи человеком, до некоторой степени себя сознающим, он понимал, что всё происходящее неслучайно. Весь его внутренний путь – от литературы к истории, от мёртвой метафизики к живородящей социальности – вёл его и указывал на высокую дубовую дверь офицера службы безопасности.

Нет, в отличие от немногих интеллигентов, чудом выживших в нулевые, у него не было предубеждений относительно всесильной «Кей-Джи-Би». Решение его было вполне обдуманным. Может быть, только здесь, на Лубянке, ещё и осталось несколько честных людей, которым дорого величие страны.

Подумав и поколебавшись ещё с минуту, он вынул из кармана намокшего пальто телефон и набрал номер.

Полковник выразил заинтересованность во встрече. Но от предложения встретиться на Лубянке со смешком отмахнулся. Хоть у него и есть там свой кабинетик, но, мол, ему и самому там светиться лишний раз ни к чему. Лучше встретиться где-нибудь поблизости. Ну, хоть в какой-нибудь забегаловке на Никольской.

ГЛАВА IV. ШОКОЛАДНЫЙ ФЕЛИКС


Прикреплённый файл:

 text.jpg, 2 Kb

Смотрите также в интернете:

pravaya.ru/texts/17277/
pravaya.ru/texts/17278/


Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019