|
|
|
|
МОСКВА КОНЕЧНАЯ. Роман. Глава IV Согласно булле папы Григория XIII и предрассудкам прогрессивной части человечества, наступало 1 марта, весна; по древним римским и старым русским понятиям, февраль ещё оставался в силе – самые морозы на Афанасия‑пучеглаза, на Фёдора‑тирана да на Меремьяну‑кикимору. «И почему тиран, – размышлял Василий, – если он Тирон? И причём тут кикимора, если она святая мученица Мариамна» Василий Бочкин подходил к подъезду своего дома на –ской набережной после ночной смены. Начинало светать. Остановившись, он вдохнул и вобрал в себя несколько отслоившихся лоскутов сгустившегося чёрного воздуха. Беззвёздное небо подсвечивалось снизу обманчивыми огнями ночного города и отражало эти огни, сбрасывая и окуная их в тёмные мутные воды Москвы-реки с кусками грязно-серого льда кое-где по краям, у гранитных берегов. Подвешенный невысоко над крышами люминесцентный шар луны уверенно, на правах логотипа, вписывался в рекламное пространство небес, наряду с другими яркими брендами. Всюду, куда ни падал взгляд, сверкала, горела, мигала, блестела, пылала, слепила, светилась и переливалась реклама, а там, где ее не было, пустое место полнилось обещанием, что реклама здесь непременно вскоре появится. Всё пространство жило презентацией, словно было создано только для того, чтобы выпячиваться наружу, выставляя себя, представляя что-либо и кого-либо и продвигая это во всех направлениях; пространство словно призывало потреблять себя, заставляло желать по отдельности каждый свой кусочек, и даже тёмный прямоугольник неба, отчищенный от звезд, как будто рекламировал луну, а нечистая луна словно только ждала нового средства, которое удалило бы наконец с неё пятна, чтобы стать совершенной и безупречной. У подъезда дежурил субъект, совершенно обледеневший и почти уже превратившийся в объект, отдаленно напоминавший памятник генералу Карбышеву – только без всякого пафоса. При виде Василия он неожиданно зашевелился, стряхнул с себя сосульки и с хрустом отступил в тень арки. С того самого дня, как они с Ольгой вернулись из монастыря, у дома Василия появились эти «клиенты». И как только узнали? Оставалось загадкой. Всю эту неделю девушка на улицу не показывалась. Может, они выслеживали кого другого? Но тогда – кого? Конечно, Ольга была не иголка. От неё как будто бы что-то шло, что-то излучалось в атмосферу, и её чуяли, угадывали; она влекла. Почему всё-таки такое внимание к её персоне? Что она из себя представляет? Кто она такая? Василий уже знал, что Ольга приехала из города Орла, чтобы зарабатывать в Москве какие-то деньги, что ей сразу повезло – её сняли на обложку модного молодёжного журнала, были и какие-то другие сенсационные снимки, привлекшие к молодой модели всеобщее внимание, и кто-то посоветовал ей обратиться в фирму Somebody, и она пошла; что ей сначала было немножко стыдно позировать обнажённой, и она писала маме, но мама поддержала ее, потому что мама живет одна, и ей иногда нечего есть, она пытается продавать варёный картофель и солёные огурцы выходящим из поезда людям, но на этом особенно не разживешься, а Ольга стала посылать матери какие-то деньги, – мама поплакала и привыкла. На предложение Василия, сделанное по пути в монастырь, Ольга ответила уклончиво: что ещё подумает и напишет маме. Но жить у Василия она согласилась сразу. Её явно впечатлило, что квартира находится в самом центре Москвы. «Нереально круто, – сказала она. – Прямо из окон Кремль видно». Да ей, правду сказать, и некуда было больше податься – раньше она ночевала у подруги в Марьиной роще да ещё какое-то время фирма «Самбоди» снимала для неё гостиничный номер. Ольге сначала нравилось жить дома, носить мужскую одежду, никуда не выходить – она как будто отдыхала от нескольких месяцев бездомности. Она подолгу смотрела в окно и видела, как, сменяя друг друга, там дежурят папарацци. Ей самой это было в новинку. Она их всё ещё боялась. Мысль, что стоит ему дать маху, и Ольга достанется «им» – наполняла Василия тревогой и яростью. Он смутно подозревал, что она как-то тайно и глубоко связана с ними – с тем миром, с которым он не имел и не желал иметь ничего общего. Хотелось отнять её у них и схоронить подальше от внешних несытых глаз. Такое было искушение. Искушение особенно одолевало его по ночам. Василий теперь спал на кухне, а сестра его, видя их отношения и втайне мечтая, чтобы брат поскорее женился, быстро, в два дня, собралась и уехала на Владимирщину. Погостить у старушки-тетки, крестной Василия. Первую ночь после монастыря Василий не мог уснуть, скрипел раскладушкой, всё время какая‑то дурацкая улыбка наползала на его лицо, и в конце концов он пришёл в комнату и просидел до утра у Ольгиной кровати: сторожил её сон, укутывал одеялом, когда она раскрывалась, но больше смотрел на ее лицо, как оно жило во сне. Деньги от Somebody кончились очень быстро. Хорошо ещё, что хотя бы сестре хватило на дорогу до Владимира и на гостинцы. Рано утром Василий просыпался или, вернее, вспоминал Ольгу и, совершенно счастливый, вскакивал с раскладушки. Пока она ещё спала, он успевал принять душ, посмотреть на себя в зеркало так и эдак, поиграть мускулами, разгладить бороду. Он подумывал даже о том, чтобы совсем сбрить её. Несколько раз брал ножницы, бритву, но пока откладывал. Около 11 утра можно было немного подработать грузчиком у ближайшей стекляшки. Там был хозяином грузин Гоча – неплохой парень. Собственно говоря, им не нужен был грузчик, но Василий договорился, давно ещё, и иногда пособлял, 100-150 рублей у него, если позарез, было всегда. А иногда Гоча давал и больше и просил молиться за него – он раз как-то увидел, что Василий снял шапку и перекрестился, услыхав колокольный звон – Гоча думал, что Василий, как и большинство русских, слегка не от мира сего, «дурачок». Эти деньги мастер отдавал Симе, настоящему дурачку, – а сам, хоть и каялся в этом, в храм не заходил третью неделю – Ольга бы не пошла, а без неё, один он не хотел. Когда Василий слышал звон – а звонили в надвратной церкви исправно: рано утром, днём после богослужения, и вечером – он чувствовал, что это его зовут, ему чудилось, что колокола выводят его имя – Ва-си-ва-си-Ва-си-лий-ва!.. Колокола укоряли его за то, что он отпал от Церкви, он с тоской взирал за ограду, где на клумбах пробивались подснежники – свежие и неизменные в своей вере, встававшие всякий раз к утренней литургии, обнажив свои белые, покрытые инеем головы. Эти цветы даже не смотрели в его сторону – только небо и белые стены храма входили в их кругозор. Они не замечали Василия, потому что он стал отступником. Он изменил Церкви. Она, одна, больше его не удовлетворяла. Он отныне хотел заботиться о живой жене и свою жизнь отдавать ей. А Церковь – должна была благословить его брак. Он мечтал о венце и представлял, как они окажутся в церкви св. Софии вместе, жених и невеста, и будут стоять, и держать белые свечи, и он будет смотреть на неё, а у неё на голове, над фатой, будет белый венок из подснежников, что росли за оградой… Он хотел стать с нею одним, раствориться в ней. И так, чтобы от неё осталось всё, а от него только самая какая-нибудь малость… Умение, мастерство, может быть. А то ведь она такая неловкая. Ничего не умеет. Ольга пыталась после отъезда сестры Василия что-то начать готовить, как-то хлопотать по хозяйству, но это получалось у неё неважно. Мешали длинные ногти, выкрашенные чёрный цвет с золотым отливом и скрепленные для прочности акрилом. Однако сама её забота и желание это делать тронули Василия. Ему стало её так жалко, что он готов был иной раз прижать её к себе крепко-крепко и расцеловать, как если бы она была его дочерью. С каждым днем жизни в одной квартире граница между ним и ей таяла, и в глубине сердца Василий знал, что скоро она растает совсем, как снег на церковной клумбе. Он стал бороться с искушением и уходил в ночную смену, договорившись со знакомыми ребятами, на мебельную фабрику, чтобы там что-нибудь пилить, строгать и не думать о ней. Руки его сами, по многолетней привычке, сколачивали из бракованных досок бочку за бочкой. Он старался не торопиться и делал по штуке за ночь, а утром её разбивал. Девать бочки было некуда. Миру бочки больше не требовались. Пришли вонючие полимеры и окутали, и упаковали всё своей плотной шуршащей массой. Например, раньше в овощных всегда продавались солёные огурцы из деревянных кадок. Теперь деревянные кадки везде заменили пластмассовыми вёдрами. Да и самих овощных больше нет. Почти не осталось и булочных. Даже сестрица Катерина, из какой-то странной экономии, что ли, стала солить грибы в пластмассовой посуде, хотя Василий мог бы обеспечить её кадками любой ёмкости, в любом количестве. Тонкие полиэтиленовые пакеты, готовые порваться при первом прикосновении, наводили на мысли о поддельности и непрочности всего современного миропорядка. Причём Василий хорошо помнил, что вначале, лет так двадцать пять назад, когда он впервые приехал в Москву, они назывались целлофаном, их было ещё не так много и все они были ещё прозрачными, — тогда они даже нравились ему и на вид, и на ощупь, и казались мягким стеклом. Сестра складывала их в сервант и хранила вместе с платками и чистыми тряпками. Василий сосредоточенно колотил бочки и предавался воспоминаниям. Но обмануть искушение таким образом не удавалось, оно не оставляло его и в подвале дома, где у него была маленькая мастерская, оно влетало за ним в подъезд, прокрадывалось в квартиру, когда под утро Василий возвращался домой. Искушение, сначала расплывчатое, а теперь отлитое в два простых слова, за несколько дней разложило Василия изнутри, проело как ржа железо, и Василий разваливался, точно бочка с ржавым ободом. Бытие его раздвоилось. День утратил однозначность. Могло быть так, а могло бы и по-другому. Шагая по улице, разгружая ящики с пивом или покупая для Ольги цветы, Василий то и дело повторял: всё возможно. Возможно всё. Сначала Василию казалось, что они смогут жить как брат с сестрой, или, точнее, как отец с дочерью, что ему достаточно просто видеть или делать что-то для неё, но с приходом искушения всё изменилось, и он взглянул на Ольгу уже по-другому. Словно в его взгляд прокрался кто-то извне и стал пользоваться его глазами. Он перестал видеть её всю и стал разглядывать её по частям. Это был его внутренний «папарацци». Досаждали и внешние папарацци, но этот внутренний был всего хуже. Или вдруг внешний «папарацци», откуда ни возьмись, начинал прямо при нём фотографировать с головы до ног Ольгу, или какой-то ветеран с боевыми орденами на кителе и бейсболке Pepsi заговаривал с ним нравоучительно: Я в войну лётчиком был. Я был там, понимаете? И я говорю вам: никакого «Бога» там нет. Как это «нет»? Василий в недоумении открывал глаза. А если Бога нет, то зачем жениться? А жениться‑то для этого зачем? – подмигивал из кухонного угла Василию боди-менеджер Кох. Можно ведь и так. Всё возможно. Василий знал, что с Ольгой в этом плане проблем не будет – она сможет с ним жить и «так». Живут же люди. Эх, не в добрый час уехала сестрица Катерина! Итак, искушение вошло к нему «сквозь очеса» и крепко засело в голове. Василий хотел сперва запереть его там – сделать так, как всегда ему советовала в подобных случаях его сестра, а ей, в свою очередь, её духовник из Свято-Боголюбского монастыря: но запереть искушение Василий не смог; оно медленно сползло вниз и поселилось в сердце, потом опустилось ещё ниже, и оттуда уже расползлось во все стороны, свив гнездо где-то в середине его туловища. От этого он начал потеть. Он всё время теперь, несмотря на мороз, ходил в какой-то испарине. Ему часто становилось тесно в себе, хотелось вылезти из плоти или хотя бы снять брюки. Иногда искушение охватывало его, когда он ехал в троллейбусе, и ему становилось нестерпимо стыдно – казалось, что сейчас войдет контролёр, увидит, как Василий думает об Ольге, эту испарину – и оштрафует его. Василий, после того, как потерял работу, перестал покупать талончики. Дело было даже не в том, что жалко денег, а просто обыкновенные бумажные талончики заменили на большие цветные карточки из добротной, плотной бумаги, словно каждая – месячный проездной. Василию было очень жаль пробивать и выбрасывать такую хорошую вещь – но ведь не пробивать было нельзя, и копить было бессмысленно. И пока он не разрешил вопрос, как и куда приспособить хорошие проездные карточки, он решил их не брать. Просто рука не поднималась. Но, пока не было Ольги, он совсем не боялся контролеров. Теперь же мысли его смущали, откуда-то появился страх, и Василий каждую минуту готовился к тому, что войдёт контролёр, и его оштрафуют. Поездки превратились в сплошное мучение, он старался теперь больше ходить пешком. Притом Василию казалось, что если бы Ольга ездила с ним, он бы ничего не боялся, и никто, никакой контролер ничего бы от него не добился, сколько ни тряси своим удостоверением и бляхой. Василий тихонько отворил дверь и заглянул в комнату Ольги. Ольга уже проснулась. Она стояла опершись на подоконник, спиной к Василию, и выглядывала за окно; оттуда наблюдал за ней папарацци. Василий не решился пройти и так и застыл в дверном проеме, не в силах оторвать глаз от нее. Перебить бы как мух всех этих охотников за светскими новостями! За окном светало. Ольга почувствовала себя под перекрестным мужским взглядом и обернулась. - Доброе утро, Оленька. - Привет. Ты ящик открывал? – спросила Ольга, потягиваясь. Она ждала письма от мамы. - Нет. Я сейчас схожу! – Василий дёрнулся было, но Ольга остановила его: - Дай мне ключ от ящика, я сама спущусь. - Осторожно! – кричал ей вдогонку Василий, одновременно и не желавший ее отпускать в неспокойную область подъезда, и не смевший не исполнить ее желания. Сердце Василия всё чувствовало верно. Поднимаясь обратно (ящик был пуст), Ольга застряла в лифте. Это, видно, нарочно так подстроил ее случайный спутник – странный маньякоподобный старик с хитрыми глазками и всклокоченными волосами. Третьего дня Ольга имела неосторожность заговорить с ним в подъезде. Теперь она рассмотрела его ближе и ужаснулась. И пока Ольга лихорадочно нажимала на все кнопки, он и говорит ей: - Вы только не расстраивайтесь. Главное – не расстраиваться! - Я и не расстраиваюсь, — буркнула Ольга. - Вот я в газете прочитал, — невозмутимо продолжал тот, — что в Москве недавно прошёл конкурс на первую красавицу, и там победила одна девушка. Такая юная, такая прекрасная, что ей сразу дали первое место, как только её увидели. Но кто она, как её зовут и откуда она – никто не знает. Её только успели сфотографировать. Ей было, я сейчас вам скажу сколько, всего 16 лет, не больше. Очень красивая, как вы. Но только кто она – неизвестно. Никто об этом не знает. Даже жюри. Потому что она сразу убежала, прямо с конкурса. Фотографию в газете напечатали. Но ни имени, ничего. Но знаете, что самое интересное? Кто был на этой фотографии, которую в газете напечатали? - Кто? – с любопытством, преодолевшим панику, нехотя отозвалась Ольга. - Вы. - Этого не может быть! - Ну, как же! Это вы. Я на фотографию очень долго смотрел! - Вы ошиблись. - Я?! Нет‑нет! Я не ошибся! Как вы могли такое подумать? Я ни в коем случае не ошибся! Потому что это вы и были! Я вас узнал. Хотите, я вам газету принесу? - Мне не 16 лет, – процедила Ольга сквозь зубы. – Я в конкурсах никаких не участвовала. - Не 16? – искренне изумился маньяк. – А сколько же? Подождите, сейчас я скажу. Наверное, 17? - Нет! - Вы только не расстраивайтесь! Я вас ничем не обидел? Двери раскрылись, и Ольга выскочила из лифта. Но этаж был не тот. - Вы будете счастливы, очень счастливы! Вы просто пока не знаете. Муж ваш устроится на хорошую работу, будет зарабатывать много, повезёт вас по всему миру! – Ольга на мгновенье замерла и прислушалась к словам маньяка. – Ведь что сейчас главное? Главное – это здоровье. А для здоровья главное – не расстраиваться! И тогда доживём до лучших времён. Нужно подождать немножко. Сколько? Я сейчас вам скажу. Двадцать лет. Ну, может, самое большее, двадцать пять. Двадцать пять или тридцать лет поживём – а там уже всё! Начнётся совсем другая жизнь! - Какая? – любопытство ещё ненадолго задержало Ольгу. - Выйдем на пенсию! Работать будет не нужно. - И это всё? - Жить будет гораздо легче. Гораздо! И знаете, что я ещё вам скажу? Это я только вам скажу. Вы, – сказал маньяк, понижая голос и как-то особенно блестя глазами и тряся своей всклокоченной бородой, – через двадцать пять лет будете так же прекрасны и юны, как теперь. Да… До свидания! – это он уже почти кричал вдогонку Ольге, которая спешно поднималась по лестнице. – Здоровья вам и вашему мужу! Самое главное – не расстраивайтесь! Ольга судорожно звонила в дверь. Выбежал Василий с молотком в руке: - У тебя же есть ключи! Что ты так испугалась? - Там, в лифте – маньяк! - А что он сказал тебе? - Чушь какую-то нёс. Про другую жизнь… Что главное это здоровье и чтобы я не расстраивалась! - И «доживём до лучших времён»? Нет, что ты! Это же Сима, юродивый. Он никого не обидит. Он живёт в нашем доме, на предпоследнем этаже. - Юродивый? А что: разве юродивые и маньяки — это не одно и то же? - Нет, Оленька. Они святые, праведные люди. Только не показывают этого. - Может, он и не маньяк, – подумав, согласилась Ольга. – Но только очень странный. Горбатый. Одет как бомж. И глаза такие странные. Как у маньяка. Блестят! - А насчёт здоровья – это он абсолютно прав, – нахмурился Василий. – О здоровье надо позаботиться. Про то, что юродивый назвал Василия её мужем, Ольга ничего не сказала. Да и про Василия ли он говорил? То, что рано или поздно она с кем-нибудь поедет по всему миру, Ольга и так не сомневалась. Но то, что этим «кем-нибудь» будет не Василий, было столь же очевидно. Василий интересовал её, поскольку за связь с ним боди-менеджер сулил золотые горы. Зачем это вдруг фирме понадобился этот безобидный и бедный старикан, зачем было нужно вступать с ним в связь – этого Ольга не знала да и не хотела знать. У неё на кредитной карте уже лежала кругленькая сумма, и она, если Ольга справится со своим заданием, ещё округлится. А жить со стариком было не напряжно и даже уютно – чем-то это даже напоминало жизнь в Орле – только интереснее. И маме, маме наконец можно было дать телефон, почтовый адрес, чтобы она успокоилась и поверила, что Ольга в Москве пристроена, и за неё можно уже не беспокоиться. - Кто-то звонит в дверь, — сказала Ольга с легким беспокойством. – Наверное, снова этот маньяк… то есть, юродивый, — поправилась она.
Оставить свой отзыв о прочитанном → Предыдущие отзывы посетителей сайта: Otlichno 5! |
|
|
|
Новости сайта
версия для печати
отправить email
text.jpg, 2 Kb
