23 мая 2019
Тексты

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Илья Бражников
16 сентября 2014 г.
версия для печати

Москва конечная. Глава XI. Внутренний папарацци

Василий Бочкин подходил к подъезду своего дома на набережной после ночной смены. Начинало светать. Остановившись, он вдохнул и проглотил несколько отслоившихся лоскутов скользкого чёрного воздуха. Беззвёздное небо подсвечивалось снизу обманчивыми огнями ночного города и отражало эти огни, сбрасывая и окуная их в зеленовато-мутные воды Москвы-реки с кусками грязно-серого льда кое-где по краям, у гранитных берегов

Подвешенный невысоко над крышами логотип луны уверенно вписывался в рекламное пространство небес, наряду с другими, не менее яркими брендами. Эта так и не очистившаяся от месячных луна мечтала о белом порошке, который удалил бы наконец с неё эти ужасные пятна и тем самым сделал бы её совершенной и безупречной, словно выстиранная круглая салфетка, и она словно застыла в немом ожидании.

Всюду, куда ни падал взгляд, сверкала, горела, мигала, блестела, пылала, слепила, светилась и переливалась реклама, а там, где ее не было, пустое место полнилось обещанием, что реклама здесь непременно вскоре появится. Пространство жило презентацией, словно было создано только для того, чтобы выпячиваться наружу, выставляя себя, представляя что-либо и кого-либо и продвигая это во всех направлениях; пространство заставляло и призывало потреблять себя, по отдельности каждый свой уголок, каждую клеточку, каждый свой кусочек.

У подъезда Василия дежурил субъект, совершенно обледеневший и почти уже превратившийся в объект, отдаленно напоминавший живой памятник генералу Карбышеву – только без пафоса. При виде Василия он неожиданно зашевелился, стряхнул с себя сосульки и с хрустом отступил в тень арки.

С того самого дня, как они с Ольгой вернулись из динамовского монастыря, у дома Василия появились эти «папарацци». И как только узнали? Оставалось загадкой. Всю эту неделю девушка на улицу не показывалась. Конечно, Ольга была не иголка. От неё как будто бы что-то шло, что-то излучалось в атмосферу, и её чуяли, угадывали; она влекла. Почему всё-таки такое внимание к её персоне? Что она из себя представляет? Кто она такая?

Василий уже знал, что Ольга приехала из Конотопа, чтобы зарабатывать в Москве какие-то деньги, что ей сразу повезло – её сняли на обложку модного молодёжного журнала, были и какие-то другие сенсационные снимки, привлекшие к молодой модели всеобщее внимание.

Но звездным часом Ольги стало участие в акциях группы «Пиздец», с идеологом которых, Алексеем Апельсиновым, её познакомила подруга.

Алексей Апельсинов в то время разрабатывал серию перформансов под общим названием WRR («Welcome to the Russian Revolution»). Концепция уже созрела, люди были готовы, не хватало малости — лица Революции. У Русской Революции должно было быть узнаваемое лицо. Когда Алексей в первый раз увидел Ольгу, он воскликнул: «Вот оно!» — и Ольга стала лицом проекта.

Первая акция группы «Пиздец» прошла на Красной площади и называлась «Lenin's fucking». У Алексея были свои завязки с московскими чиновниками, и по договоренности с ними рядом с кремлевской новогодней ёлкой установили огромную кровать. Именно на ней в новогоднюю ночь, пока президент обращался к народу из какого-то прекрасного далека, Ольга в маске Йоко Оно, несколько минут имитировала совокупление с чучелом Ленина в длинноволосом парике. Всё это, естественно, снималось на видео, и было выложено в интернете c наложением известной композиции Джона Леннона «Imagine». Смысл акции был достаточно очевиден: Русская Революция совокуплялась с духом Леннона-Ленина, пытаясь получить от него революционный заряд на весь будущий год.

Акция имела фантастический успех. Фотографии Ольги на следующий день обошли все центральные европейские газеты. При этом обошлось без последствий — Ольгу задержали ненадолго, взяли показания и отпустили. Городской чиновник, разрешивший установить кровать, сбежал в Чехию с большой суммой денег ещё до проведения акции, а теперь получил политическое убежище. Масла в огонь подлило то обстоятельство, что из мавзолея загадочно исчезло тело Ленина, о чём сообщили те же газеты и центральные телеканалы. И миллионы людей во всём мире уверились в том, что новогодний секс прошёл с реальной мумией вождя мировой революции. Это стало главной темой социальных сетей на все новогодние праздники.

Но Алексею Апельсинову этого было мало.

Следующий перформанс назывался «Убей чиновника». Один из участников группы, переодетый офицером ГИБДД, останавливал машину с мигалкой и просил водителя срочно подвезти беременную до роддома. Беременная (Ольга) садилась в машину, и там её живот взрывался разноцветным серпантином с различными надписями, вроде: «Welcome to the Russian Revolution!», «Хватит сосать, упырь!» и проч. Если водитель не соглашался подвезти беременную, «бомбу» в салон вбрасывал сам «инспектор».

Сначала всё шло превосходно: в конце Рублёво-Успенского шоссе была остановлена машина, водителя уговорили открыть дверцу, Ольга села, живот взорвался с восхитительным хлопком.

Но чиновника в машине не оказалось. Зато в ней был внук московского градоначальника, Рома Данко, мальчик 8 лет с довольно подвижной психикой. Происшедшее ввергло его в шок, у него пошли тики, он почти перестал разговаривать.

Ольгу и её напарника по акции поместили в СИЗО. Теперь им обоим грозили реальные сроки. И, когда показалось, что тюрьмы уже не избежать, внезапно в дело вмешался Вольдемар Кох, с которым Ольга познакомилась ещё на первой фотосессиии для журнала «Ритуал», и Ольгу выпустили под залог. Как Коху удалось договориться с властями — оставалось загадкой. Но освободив Ольгу, Кох потребовал от неё оказание ряда услуг, а фактически взял в офисное рабство. У неё отобрали документы — якобы для оформления на работу (точнее, документы отобрали ещё в СИЗО, но теперь, как Ольга поняла, они находились у Коха). Кох не выпускал её из офиса, разрешая лишь вести переписку по электронной почте с родными и друзьями, она жила в одном из помещений, как рабыня, с ещё несколькими девушками из России и ближнего зарубежья. Обращались с ними хорошо, кормили, фотографировали, позволяли ходить в сауну и бассейн, а за фотосессии платили деньги, на которые можно было ходить в ресторан и бар, находившиеся в этом же здании. Но цели — для чего их держат здесь — не раскрывали.

Ольге сначала было немножко стыдно позировать обнажённой, и она писала маме, но мама поддержала ее, потому что мама живет одна, и ей иногда нечего есть, она пытается продавать варёный картофель и солёные огурцы выходящим из поезда пассажирам, но на этом особенно не разживешься, а Ольга стала посылать матери какие-то деньги, – мама поплакала и привыкла.

На предложение Василия, сделанное по пути в монастырь, Ольга ответила уклончиво: что ещё подумает и напишет маме. Но жить у Василия она согласилась сразу. Её явно впечатлило, что квартира находится в самом центре Москвы. «Нереально круто, – сказала она. – Прямо из окон Кремль видно». Да ей, правду сказать, и некуда было больше податься – раньше она ночевала у подруги на Соколе, а потом было офисное рабство в Самбоди.

Ольге сначала нравилось жить дома, носить мужскую одежду, никуда не выходить – она как будто отдыхала от трехлетней бездомности. Она подолгу смотрела в окно и видела, как, сменяя друг друга, там дежурят папарацци. Ей самой это было в новинку. Она их всё ещё боялась, но в то же время это было приятно.

Мысль, что стоит ему дать маху, и Ольга достанется «им» – наполняла Василия тревогой и яростью. Он смутно подозревал, что она как-то тайно и глубоко связана с ними – с тем миром, с которым он не имел и не желал иметь ничего общего. Хотелось отнять её у них и схоронить подальше от внешних несытых глаз.

Искушение особенно одолевало его по ночам. Василий теперь спал на кухне, а сестра его, видя их отношения и втайне мечтая, чтобы брат поскорее женился, быстро, в два дня, собралась и уехала на Владимирщину. Погостить у старушки-тетки, крестной Василия.

Первую ночь после монастыря Василий не мог уснуть, скрипел раскладушкой, всё время какая‑то дурацкая улыбка наползала на его лицо, и в конце концов он пришёл в комнату и просидел до утра у Ольгиной кровати: сторожил её сон, укутывал одеялом, когда она раскрывалась, но больше смотрел на ее лицо, как оно жило во сне.

Деньги от Somebody кончились очень быстро. Хорошо ещё, что хотя бы сестре хватило на дорогу до Владимира и на гостинцы. Рано утром Василий просыпался или, вернее, вспоминал Ольгу и, совершенно счастливый, вскакивал с раскладушки. Пока она ещё спала, он успевал принять душ, посмотреть на себя в зеркало так и эдак, поиграть мускулами, разгладить бороду. Он подумывал даже о том, чтобы совсем сбрить её. Несколько раз брал ножницы, бритву, но пока откладывал.

Около 11 утра можно было немного подработать грузчиком у ближайшей стекляшки. Там был хозяином грузин Г. – неплохой парень. Собственно говоря, им не нужен был грузчик, но Василий договорился, давно ещё, и иногда пособлял, 100-150 рублей у него, если позарез, было всегда. А иногда Г. давал и больше и просил молиться за него – он раз как-то увидел, что Василий снял шапку и перекрестился, услыхав колокольный звон – Г. думал, что Василий, как и большинство русских, слегка не от мира сего, «дурачок».

Однако, Василий не заходил в храм третью неделю. Когда он слышал звон – а звонили в надвратной церкви исправно: рано утром, днём после богослужения, и вечером – он чувствовал, что это его зовут, ему чудилось, что колокола выводят его имя – Ва-си-ва-си-Ва-си-лий-ва!.. Колокола укоряли его за то, что он отпал от Церкви, он с тоской взирал за ограду, где на клумбах пробивались подснежники – свежие и неизменные в своей вере, встававшие всякий раз к утренней литургии, обнажив свои белые, покрытые инеем головы. Эти цветы даже не смотрели в его сторону – только небо и белые стены храма входили в их кругозор.

Они не замечали Василия, потому что он стал отступником.

Он изменил Церкви. Она, одна, больше его не удовлетворяла. Он отныне хотел заботиться о живой жене и свою жизнь отдавать ей. А Церковь – должна была благословить его брак. Старец, между тем, надинамил. Василий, конечно, тотчас по возвращению из монастыря, сходил и к своему батюшке. Он рассказал ему всё как есть, начиная с павильона фирмы «Самбоди» и заканчивая стадионом «Динамо». Услышав одно только имя схиархимандрита, батюшка выпучил глаза и замахал руками: как тебя к этому-то угораздило! Василий ничего плохого не хотел сказать о старце – и то, что наступили последние времена он полностью согласен, только вот то, что он надинамил… Ещё бы! Ведь это ж лжеепископ Динамит! Его дело – динамить, и не одного тебя. Все его ищут – обыскали все епархии от Парижа до Чукотки – а он оказывается под самым носом у патриархии, на стадионе «Динамо»! Что он говорил о Святейшем? Ненастоящий? Ты стало быть, Василий, в раскол собрался? Грех раскола не смывается мученической кровью.

- Обвенчайте, — попросил Василий, опустив глаза и разглядывая закапанный воском плиточный пол под ногами.

- Вот иди к своему Динамиту – пусть он тебя венчает! Или, знаешь что? — батюшка понизил голос — слей мне инфу на него. Вот тебе бумага, ручка... — он протянул Василию длинный узкий лист, сверху которого стоял крест, а ниже была надпись «За упокой». — Напиши, сколько ты видел у него лжемонахов, чем они занимаются... Костры, говоришь, в центре поля разводят? Напишешь всё толково — обвенчаю.

Положение становилось безвыходным. Василий не знал, что такое «инфа» и «сливать» ничего и никому не собирался. Жить как с гражданской женой?

- А хоть бы и так, — сказал батюшка. Тебе теперь всё равно идти в вечную погибель. Так что – всё позволено, но не всё полезно, по слову Апостола. Живи как хочешь. Какая она из себя хоть? Красивая? Ноги длинные?

Василий вздрогнул: батюшка говорил почти то же, что боди-менеджер, от которого он давеча бежал! Это совсем не укладывалось в голове.

А Василий мечтал о венце и представлял, как они окажутся в церкви св. Софии вместе, жених и невеста, и будут стоять, и держать белые свечи, и он будет смотреть на неё, а у неё на голове, над фатой, будет белый венок из подснежников, что росли за оградой… Он хотел стать с нею одним, раствориться в ней. И так, чтобы от неё осталось всё, а от него только самая какая-нибудь малость… Умение, мастерство, может быть. А то ведь она такая неловкая. Ничего не умеет.

Ольга пыталась после отъезда сестры Василия что-то начать готовить, как-то хлопотать по хозяйству, но это получалось у неё неважно. Мешали длинные ногти, выкрашенные в чёрный цвет с золотым отливом и скрепленные для прочности акрилом. Однако сама её забота и желание это делать тронули Василия. Ему стало её так жалко, что он готов был иной раз прижать её к себе крепко-крепко и расцеловать, как если бы она была его дочерью. С каждым днем жизни в одной квартире граница между ним и ей таяла, и в глубине сердца Василий знал, что скоро она растает совсем, как снег на церковной клумбе. Эта перспектива усугубила бы неопределенность, и она пугала его.

Он стал бороться с искушением и уходил в ночную смену, договорившись со знакомыми ребятами, на мебельную фабрику, чтобы там что-нибудь пилить, строгать и не думать о ней. Руки его сами, по многолетней привычке, сколачивали из бракованных досок бочку за бочкой. Он старался не торопиться и делал по штуке за ночь, а утром её разбивал.

Девать бочки было некуда. Миру бочки больше не требовались. Пришли вонючие полимеры и окутали, и упаковали всё своей плотной шуршащей массой. Например, раньше в овощных всегда продавались солёные огурцы из деревянных кадок. Теперь деревянные кадки везде заменили пластмассовыми вёдрами. Да и самих овощных больше нет. Почти не осталось и булочных. Даже сестрица Катерина, из какой-то странной экономии, что ли, стала солить грибы в пластмассовой посуде, хотя Василий мог бы обеспечить её кадками любой ёмкости, в любом количестве. Тонкие полиэтиленовые пакеты, готовые порваться при первом прикосновении или даже легком дуновении ветерка, наводили на мысли о поддельности и непрочности всего современного миропорядка. Причём Василий хорошо помнил, что вначале, лет так двадцать пять назад, когда он впервые приехал в Москву, они назывались целлофаном, их было ещё не так много и все они были ещё прозрачными, — тогда они даже нравились ему и на вид, и на ощупь, и казались мягким стеклом. Сестра складывала их в сервант и хранила вместе с платками и чистыми тряпками.

Василий сосредоточенно колотил бочки и предавался воспоминаниям. Но обмануть искушение таким образом не удавалось, оно не оставляло его и на фабрике, где он колотил бочки, оно влетало за ним в подъезд, прокрадывалось в квартиру, когда под утро Василий возвращался домой. Искушение, сначала расплывчатое, а теперь отлитое в два простых слова, за несколько дней разложило Василия изнутри, проело как ржа железо, и Василий разваливался, точно бочка с ржавым ободом. Бытие его раздвоилось. День утратил однозначность. Могло быть так, а могло бы и по-другому. Шагая по улице, разгружая ящики с пивом или покупая для Ольги цветы, Василий то и дело повторял: всё позволено. «Позволено всё, но не всё полезно».

Сначала Василию казалось, что они смогут жить как брат с сестрой, или, точнее, как отец с дочерью, что ему достаточно просто видеть или делать что-то для неё, но с приходом искушения всё изменилось, и он взглянул на Ольгу уже по-другому. Словно в его взгляд прокрался «папарацци» и стал пользоваться его глазами. Он перестал видеть её всю и стал разглядывать её по частям.

Боди-менеджер и батюшка, будто бесы, словно бы разом вселились в него. И стали его «внутренними папарацци». Досаждали, конечно, и внешние под окном, но этот, внутренний, был всего хуже.

Я, по старой птичьей привычке, сказал бы, что приятель мой Василий стал объективировать Ольгу, а поначалу, когда он только впервые увидел и полюбил её, она сливалась для него со всеми вещами мира и с ним самим. Он смотрел на церковные купола, а видел её, смотрел на цветы – видел её, в витрине «стекляшки» отражалась она – она была везде, и сам он словно исчез, став одним из её органов.

И тут папарацци поселился внутри него. Теперь же он был отделен от нее – так же, как папарацци, — и взгляд его казался ему самому смертоносным, как выстрел или щелчок фотокамеры. До этого Василию никогда не приходило в голову, длинные или не длинные ноги у Ольги. Теперь он всё время смотрел на её ноги. Они и вправду были длинными.

Когда внутренний папарацци, откуда ни возьмись, начинал прямо при нём фотографировать с головы до ног Ольгу, он готов был убить его, то есть себя. Искушение вошло к нему «сквозь очеса» и крепко засело в голове. Василий хотел сперва запереть его там – сделать так, как всегда ему советовала в подобных случаях его сестра, а ей, в свою очередь, её духовник из Боголюбского монастыря: но запереть искушение Василий не смог; оно медленно сползло вниз и поселилось в сердце, потом опустилось ещё ниже, и оттуда уже расползлось во все стороны, свив гнездо где-то в середине его туловища.

От этого он начал потеть. Он всё время теперь, несмотря на мороз, ходил в какой-то испарине. Ему часто становилось тесно в себе, хотелось вылезти из плоти или хотя бы снять брюки. Иногда искушение охватывало его, когда он ехал в троллейбусе, и ему становилось нестерпимо стыдно – казалось, что сейчас войдет контролёр, увидит, как Василий думает об Ольге, эту испарину – и оштрафует его.

Василий, после того, как потерял работу, перестал покупать талончики. Дело было даже не в том, что жалко денег, а просто обыкновенные бумажные талончики заменили на большие цветные карточки из добротной, плотной бумаги, словно каждая – месячный проездной. Василию было очень жаль пробивать и выбрасывать такую хорошую вещь – но ведь не пробивать было нельзя, и копить было бессмысленно. И пока он не разрешил вопрос, как и куда приспособить хорошие проездные карточки, он решил их не брать. Просто рука не поднималась. Но, пока не было Ольги, он совсем не боялся контролеров. Теперь же мысли его смущали, откуда-то появился страх, и Василий каждую минуту готовился к тому, что войдёт контролёр, и его оштрафуют. Поездки превратились в сплошное мучение, он старался теперь больше ходить пешком. Притом Василию казалось, что если бы Ольга ездила с ним, он бы ничего не боялся, и никто, никакой контролер ничего бы от него не добился, сколько ни тряси своим удостоверением и бляхой.

Василий тихонько отворил дверь и заглянул в комнату Ольги. Ольга уже проснулась. Она стояла опершись на подоконник, спиной к Василию, и выглядывала за окно; оттуда наблюдал за ней папарацци. Василий не решился пройти и так и застыл в дверном проеме, не в силах оторвать глаз от нее. Перебить бы как мух всех этих охотников за светскими новостями!

За окном светало. Ольга почувствовала себя под перекрестными мужскими взглядами и обернулась.

- Доброе утро, Оленька.

- Привет. Ты ящик открывал? – спросила Ольга, потягиваясь. Она ждала письма от мамы.

- Нет. Я сейчас схожу! – Василий дёрнулся было, но Ольга остановила его:

- Дай мне ключ от ящика, я сама спущусь.

- Осторожно! – кричал ей вдогонку Василий, одновременно и не желавший ее отпускать в неспокойную область подъезда, и не смевший не исполнить ее желания.

Сердце Василия всё чувствовало верно. Поднимаясь обратно (ящик был пуст), Ольга застряла в лифте. Это, видно, нарочно так подстроил ее случайный спутник – странный маньякоподобный старик с хитрыми глазками и всклокоченными волосами. Третьего дня Ольга имела неосторожность заговорить с ним в подъезде. Теперь она рассмотрела его ближе и ужаснулась. От него пахло немытой плотью и солёными огурцами. И пока Ольга лихорадочно нажимала на все кнопки, он и говорит ей:

- Вы только не расстраивайтесь. Главное – не расстраиваться!

- Я и не расстраиваюсь, — буркнула Ольга.

- Вот я в газете прочитал, — невозмутимо продолжал тот, — что в Москве недавно прошёл конкурс на первую красавицу, и там победила одна девушка. Такая юная, такая прекрасная, что ей сразу дали первое место, как только её увидели. Но кто она, как её зовут и откуда она – никто не знает. Её только успели сфотографировать. Ей было, я сейчас вам скажу сколько, всего 16 лет, не больше. Очень красивая, как вы. Но только кто она – неизвестно. Никто об этом не знает. Даже жюри. Потому что она сразу убежала, прямо с конкурса. Фотографию в газете напечатали. Но ни имени, ничего. Но знаете, что самое интересное? Кто был на этой фотографии, которую в газете напечатали?

- Кто? – с любопытством, преодолевшим панику, нехотя отозвалась Ольга.

- Вы.

- Этого не может быть!

- Ну, как же! Это вы. Я на фотографию очень долго смотрел!

- Вы ошиблись.

- Я?! Нет‑нет! Я не ошибся! Как вы могли такое подумать? Я ни в коем случае не ошибся! Потому что это вы и были! Я вас узнал. Хотите, я вам газету принесу?

- Мне не 16 лет, – процедила Ольга сквозь зубы. – Я в конкурсах никаких не участвовала.

- Не 16? – искренне изумился маньяк. – А сколько же? Подождите, сейчас я скажу. Наверное, 17?

- Нет!

- Вы только не расстраивайтесь! Я вас ничем не обидел?

Двери раскрылись, и Ольга выскочила из лифта. Но этаж был не тот.

- Вы будете счастливы, очень счастливы! Вы просто пока не знаете. Муж ваш устроится на хорошую работу, будет зарабатывать много, повезёт вас по всему миру! – Ольга на мгновенье замерла и прислушалась к словам маньяка. – Ведь что сейчас главное? Главное – это здоровье. А для здоровья главное – не расстраиваться! И тогда доживём до лучших времён. Нужно подождать немножко. Сколько? Я сейчас вам скажу. Двадцать лет. Ну, может, самое большее, двадцать пять. Двадцать пять или тридцать лет поживём – а там уже всё! Начнётся совсем другая жизнь!

- Какая? – любопытство ещё ненадолго задержало Ольгу.

- Выйдем на пенсию! Работать будет не нужно.

- И это всё?

- Жить будет гораздо легче. Гораздо! И знаете, что я ещё вам скажу? Это я только вам скажу. Вы, – сказал маньяк, понижая голос и как-то особенно блестя глазами и тряся своей всклокоченной бородой, – через двадцать пять лет будете так же прекрасны и юны, как теперь. Да… До свидания! – это он уже почти кричал вдогонку Ольге, которая спешно поднималась по лестнице. – Здоровья вам и вашему мужу! Самое главное – не расстраивайтесь!

Ольга судорожно звонила в дверь. Выбежал Василий с молотком в руке:

- У тебя же есть ключи! Что ты так испугалась?

- Там, в лифте – маньяк!

- А что он сказал тебе?

- Чушь какую-то нёс. Про другую жизнь… Что главное это здоровье и чтобы я не расстраивалась!

- И «доживём до лучших времён»? Нет, что ты! Это же Юра, юродивый. Он никого не обидит. Он живёт у нас в подъезде.

- Юродивый? А что: разве юродивые и маньяки — это не одно и то же?

- Нет, Оленька. Они святые, праведные люди. Только не показывают этого.

- Может, он и не маньяк, – подумав, согласилась Ольга. – Но только очень странный. Горбатый. Одет как бомж. И глаза такие странные. Как у маньяка. Блестят!

- А насчёт здоровья – это он абсолютно прав, – нахмурился Василий. – О здоровье надо позаботиться.

Про то, что юродивый назвал Василия её мужем, Ольга ничего не сказала. Да и про Василия ли он говорил? То, что рано или поздно она с кем-нибудь поедет по всему миру, Ольга и так не сомневалась. Но то, что этим «кем-нибудь» будет не Василий, было столь же очевидно. Василий интересовал её, поскольку за связь с ним боди-менеджер сулил золотые горы. Зачем это вдруг фирме понадобился этот безобидный и бедный старикан, зачем было нужно вступать с ним в связь – этого Ольга не знала да и не хотела знать. У неё на кредитной карте уже лежала кругленькая сумма, и она, если Ольга справится со своим заданием, ещё округлится. А жить со стариком было не напряжно и даже уютно – чем-то это даже напоминало жизнь в Конотопе – только интереснее. И маме, маме наконец можно было дать телефон, почтовый адрес, чтобы она успокоилась и поверила, что Ольга в Москве пристроена, и за неё можно уже не беспокоиться.

- Кто-то звонит в дверь, — сказала Ольга с легким беспокойством. – Наверное, снова этот маньяк… то есть, юродивый, — поправилась она.


ГЛАВА XII. ПРЕЗЕНТАЦИЯ ТЕЛА


Прикреплённый файл:

 text.jpg, 2 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019