18 июля 2019
Тексты

"Гордость России"













Новости сайта

Получайте свежие материалы сайта себе на почту





















Илья Бражников
28 марта 2016 г.
версия для печати

Глава XV. Козёл отпущения. Москва конечная. Роман.

ГЛАВА XIV. В ЛАПАХ У ЧЁРТА

Есть две страны. Одна — больница...

Н. Клюев

Москва, по ком звонят твои колокола?

Москва, почём твои златые купола?

С. Шнуров

Василий обнаружил поликлинику полупустой. Терминал для электронной записи к врачам не работал. Все кабинеты были закрыты. В длинных коридорах полным ходом шел ремонт. На всё помещение распространялся сильный запах краски

На первом этаже, где был стенд с расписанием и значились фамилии всех врачей и дни их приема, напротив многих фамилий значилось: В ОТПУСКЕ. А около половины были вообще зачеркнуты чёрным маркером.

За стеклом регистратуры, на стенке одного из пыльных шкафчиков с медицинскими картами и крупно нарисованными буквами картотеки висел большой православный календарь с образом Владимирской Божьей матери. Василий перекрестился. Он довольно долго прождал, пока кто-нибудь появится в регистратуре. Наконец, опираясь на палку, подошла очень старенькая бабуля в белом халате и толстых очках.

- Чего тебе, сынок? – ласково спросила она.

- Мне бы записаться на прием к терапевту.

- Дык его больше нет, — ответила старушка.

- А кто-нибудь вместо него?

- Никого нет. Все ушли.

- В отпуск?

- Кто в отпуск. А кто еще куда.

- А терапевт в отпуске?

- А Бог его ведает, батюшка. Может, там. А может, еще где – кто теперь знает?.. Хотя нет постой, я посмотрю… Да, вот терапевт, Наталья Степановна Курицына!.. Нет, она совсем ушла.

- Что же мне делать?

- Молись, сынок. Нынче такие времена...

- Неужели нет ни одного врача, который мог бы меня посмотреть!

- А что у тебя смотреть? Господь и так все видит. Она помолчала немного и пожевала губами. – Есть сегодня один врач, дежурный. Они по неделям дежурят. Сначала неделю Пастухов, а потом еще неделю этот – армянин. Не помню, как его… Кладбищенская какая-то фамилия… Погосян, не то – Погостян…

- Так все-таки есть врачи?

- Есть, как не быть! Дежурят по одному. Вот сегодня сидит Пастухов. Но… — тут старушка понизила голос и сделала испуганное лицо, — ты к нему лучше не ходи. Он тебя в больницу уложит, а там – раз! И готово.

- Что готово?

- А то! Почку вытащит у тебя. Или сердце. Сейчас ведь как – врачи и сердца вынимают, и кровь продают, и печень едят. Тьфу на их! – и старушка зашептала какое-то заклинание или молитву. – При Сталине такого не было.

В это время со стороны лестницы послышались шаги, и в пустом полутемном коридоре показался человек в белом халате и чёрных узких брюках. У него было широкое смуглое лицо, тёмные глаза и длинные черные волосы, выбивавшиеся из-под аккуратной белой шапочки. Руки он держал в карманах халата. Завидев единственного посетителя, он приветливо улыбнулся. Старушка перекрестилась: Пастухов!

- Что у вас? – спросил он не приближаясь.

- Меня бы посмотреть, — оробев немного, тихо проговорил Василий. Рассказы старушки не то чтобы не испугали, но он твердо решил показаться врачу, только держать ухо востро и ни под каким видом не ложиться в больницу.

- Проходите на второй этаж, 21-й кабинет.

Василий прошел.

Врач Пастухов выслушал его очень внимательно. Задал несколько вопросов. В частности, женат ли. Посмотрел на ладонь и провёл по ней пальцем, словно определяя линию судьбы.

- Ну, значит так, старик, — сказал он фамильярно. – Всё ясно. Весна! Кровь! Между тем, беспорядочная половая жизнь иногда приводит к маленьким неприятностям. Ты поступил правильно: победил ложный стыд, пришёл ко врачу. Я могу тебе выписать направление в КВД. Там тебе сделают анализ. Стоит он 150 баксов. Результат они скажут тебе через неделю.

Он помолчал.

- Я же предлагаю сделать тебе тот же анализ. Всего за 500 рублей. И результат ты будешь знать прямо сейчас. Идет?

- У меня нет 500 рублей, — сказал Бочкин, мучительно думая, где достать.

- А сколько есть?

- 50.

- Ну, старик! – разочарованно протянул врач. – Ты что, издеваешься? Кто за такие деньги тебе что сделает?

- Я, может быть, займу…

Помолчали. Василий подумал, что можно попросить деньги у грузина Г., он бы дал, наверное, но это как-то неловко… В мучительных раздумьях он встал и направился к выходу. У двери врач окликнул его:

- Ну, что-нибудь надумал?

- Нет… Я не достану этих денег…

- Хрен с тобой, — внезапно другим тоном сказал Пастухов. – Пойдем. Сделаю тебе анализ за 50. Что, блин, с вас взять. Только не говори никому…

Доктор и его пациент прошли в боковую дверцу. Пастухов пропустил Василия вперёд, а сам тщательно запер дверь на ключ, который положил в карман. Затем он разжег бледное пламя в высокой железной урне – так, что было немного похоже на олимпийский факел, надел белую маску и перчатки, подвязался каким-то широким красным кушаком поверх халата и, взяв из раствора железный инструмент, напоминавший огромные щипцы, сунул их в огонь. В руки он взял небольшое прозрачное стёклышко.

- Пациент, снимите штаны, – не оборачиваясь сказал Пастухов.

- А что вы делать-то будете? – с некоторым беспокойством задал вопрос Василий.

- Для начала возьмём мазок.

- А потом?

- Потом, если надо, будем решать вопрос радикально.

Щипцы Пастухова медленно накалялись на огне. Руки у него дрожали. Он чуть не уронил стеклышко в огонь.

- Что это значит?

- А то, — отвечал Пастухов. – Ты никогда не задумывался, где находится душа человека?

- В теле, — подумав, проговорил Василий.

- Согласно Аристотелю – да. А вот согласно Платону и неоплатоникам, душа предсуществует телу, и тогда она находится – здесь, — указательным пальцем левой руки он показал на причинное место Василия, а правой тем временем быстро взял у него мазок. – Поэтому каждый акт, который не оканчивается зачатием, подобен атомному взрыву… Да и который заканчивается, по правде говоря, тоже. Ведь жизнь получает лишь одна душа из миллионов неродившихся…

Василий с трудом пересиливал жгучую боль и ничего не мог ответить. Пастухов же продолжал развивать свою мысль:

- Поэтому Ориген был прав! Блаженны скопцы, ставшие скопцами ради царствия небесного! Минутная боль – и облегчение навсегда, свобода на всю жизнь. И царство в придачу! Я уже сделал это себе, и ничуть не жалею. Насколько я понял, и ты этого хочешь?

- Нет! – воскликнул Василий, не в силах более терпеть боль. Он, конечно, смалодушничал, ведь Пастухов угадал его самые тайные мысли, разоблачил его «папарацци». Василий знал, что Пастухов выводил его из искушения, предлагал избавление от лукавого. Но искушение было сильнее. Он думал об Ольге. О близости и счастье. Об их с Ольгой голубоглазых детях. Ему стало очень стыдно. Он кое-как вытащил из кармана смятую купюру, сунул врачу.

- Как хочешь, — равнодушно проговорил Пастухов. – Анализ готов. У тебя все в порядке. – Ебись на здоровье. Раз не хочешь лучшей доли. Я давал тебе шанс! Потом ведь пришёл бы благодарить меня… Одевайся, — он устало стянул маску, вынул щипцы и потушил огонь.

- А как же это…

- Что?

- У меня кровь...

- А! Пустяки. Это кто-то порчу навёл. Источник где-то вовне. На, вот выпей вот это. Он подошёл к стеклянному шкафчику и достал пакетик с порошком бурого цвета. Два раза в день три дня. Ну и в марганцовке конец помочи. И будешь моложе молодого, здоровее здорового!

Пастухов открыл ключом дверь, и Василий выбежал вон из кабинета, столкнувшись нос к носу с какой‑то заплаканной девушкой в тяжёлой шубе с короткими рыжими волосами.

Морщась от боли и размахивая руками, чтобы не держаться за место, причинявшее эту боль, Василий бежал по Остоженке. На улице он расстегнул всё что можно – пальто, пиджак – и жадно вдыхал чёрный сгустившийся воздух.

Он обманул Пастухова. У него было не 50, а целых 100 рублей. Половину пришлось отдать, а оставшуюся часть он крепко сжимал в кулаке. Вообще-то он не пил, но тут вдруг захотелось выпить чего‑нибудь, да покрепче. Однако он обещал Ольге вскоре вернуться. Он хотел завернуть в лавку при метро, чтобы купить для Ольги ее любимую шоколадку (обожаю «Тублерон»! — как-то раз сказала она), однако на месте лавочных рядов лежали руины, точно над этим местом пронёсся адский смерч. Пришлось искать супермаркет, но там «Тублерона» не оказалось. «Больше нет и не будет» — строго сказала кассирша. Василий купил маленькую «Вдохновение» и заспешил домой.

Он шёл и глядел по сторонам на знакомый и незнакомый город. Знакомый – потому что хорошо помнил Москву, какой она была четверть века назад, когда, совсем ещё молодой, приезжал сюда впервые и бродил по тем же переулкам и бульварам. Незнакомой – потому что той Москвы уже не находил.

Тогда, двадцать пять лет назад, Москва была старой, обшарпанной, но живой, даже волнующе, трепетно живой. Теперь выглядела она свежо и румяно, да только это был восковой румянец мертвеца.

Московские парочки, исторически любящие побродить по бульварам, ещё попадались навстречу, ещё целовались, а некоторые даже как встарь ещё обсуждали прочитанные книги – фантастику, в основном; ещё сигналили стоящие в вечной бульварной пробке машины с белыми, жёлтыми, синими, а иногда и с теми, самыми простыми и трогательными чёрными номерами и тремя буквами; ещё мигали московские светофоры; ещё сидели белые московские голуби в лодке писателя, переплывающего бульвар, словно Дон, вместе с лошадьми, головы которых казались отрезанными…

И отовсюду, замаскированная под новую жизнь, будто отрезанная лошадиная голова, уже выглядывала смерть: из открытых канализационных люков, из пробуравленных в черепе города дыр, кое‑как огороженных заборами; с запущенных или, напротив, нелепо застроенных детских площадок и из‑за спин самих нарядно одетых детей; смерть таилась за стеклянными витринами с мужскими и женскими манекенами, которых Василий всегда путал с живыми людьми; за пластиковыми стеклопакетами, за зеркальными, непроницаемыми окнами новых зданий, за тёмными тонированными стёклами автомобилей; смерть нагло и презрительно взирала с рекламных щитов, с вознесшихся выше крыш горящих переливающихся надписей, со звуконепроницаемых, как стеклопакеты, бронированных небес, казавшихся оборотной стороной зеркала.

Смерть падала на Москву колючим и мокрым дождём с подвывающим ветром и, смешиваясь с мусором и солью, растекалась по тротуарам слякотью. Опять дождь! Весь январь, начиная со Святок, дождь! Весь февраль – дождь! Москва! Как тебе не стыдно! Где же твоя зима, где тройки, где катание с гор, где сугробы и приветливый скрип утоптанных снежных дорожек? До чего ты докатилась, до чего ты дожила, Москва! Вместо всего – эти разлившиеся лужи, это бурое, нерассветающее небо, к которому лучше не обращаться, этот мусор, и эти ямы, и эта соль – эта чёртова соль! Соль, впивающаяся в подошвы и разъедающая заиндевевший асфальт, усеянный окурками и замерзшими плевками, с местами заледеневшими лужицами мочи и окаменевшими островками собачьего и лошадиного кала… И ты должен идти и вдыхать этот иссушенный и одновременно перенасыщенный солоноватой влагой воздух, идти и бесконечно думать одну и ту же неотвязную мысль: в чём корень зла? В самой соли? Или – в дворниках-азиатах, обильно распространяющих соль – выходящих затемно на московские улицы, и бредущих, словно сеятели, со своими вёдрами, и разбрасывающих щедрой и равнодушной рукой направо и налево горсти сухой белой крупы? Или зло – в их московских начальниках, приказавших им так работать? Или в начальниках начальников, что привезли их сюда из солнечных, но бедных республик и сделали дворниками?

«Конечно, нет, — отвечаешь ты сам себе. – Зло – в самой Москве. Соль когда-нибудь закончится, дворники уедут в свои солнечные республики, а зло – останется. Когда-то, на рубеже тысячелетий оно поселилось тут под шумок Миллениума, да так и прижилось. И ты не удивляйся, дружок, что прохожие стали такими озлобленными и чуть что – кричат и стреляют друг в друга. Им так же, как и тебе, приходится идти по этим улицам, видеть всё это, дышать всем этим. Вдыхать эту смерть. Москва ещё не умерла, нет, но она при смерти, и всюду ей вскрывают вены, чтобы она протянула ещё хоть немного.

Здесь и там, словно новые господа, вырастают из ниоткуда странные на вид, но крайне нахальные, уверенные в себе здания. Им и дела нет, где они вылупились, что здесь было до них и кто с ними рядом, они быстро возносятся, потому что их крыша – жирная и суетливая цивилизация – позаботилась о том, чтобы им расчистили место, потеснив почтенные старые деревья, скверы и настоящие дома, построенные в другое время для жизни людей. Не успев ещё выпрямиться во весь рост, эти новые господа уже продают себя: продажа квартир и офисов, звоните по телефону. Все как один неровны, неуместны, бессмысленны и размыты, и нет в них жизни, и не нужны им живые люди, нужны лишь покупатели, оттого и не отдыхает глаз, и не радуется сердце, глядя на новую архитектуру столицы. Здания заполняют пустоту, словно доказывая, что небытия нет; и вот, пустоты уже нет, нет свободного места, всё застроено, заставлено, занято – а небытие тут как тут.

Куда ты растёшь, Москва? Неужто мало тебе иждивенцев, висящих на твоей шее, топчущих ногами твою землю, дышащих твоим воздухом, сосущих из вздутых вен твоих медленную старую кровь? Каждый метр земли твоей, Москва, стоит дорого, словно вымощен золотом и серебром, и должен быть занят какой-нибудь уродливой постройкой. Зачем эти новые дома, пёстрые, как петрушка, эти нелепые ровные и гладкие муляжи без крыш, с незрячими окнами, закруглёнными и скошенными углами? зачем эти торты в обувных коробках, зачем эти торчащие слоёные пирожки? Богатые люди строят большие здания – видно, собираясь жить здесь вечно. Последний троллейбус истории спешит по Москве, приближаясь к конечной остановке, а ты, Москва, глядя в забрызганные грязью стёкла, наряжаешься, как девочка, словно жизнь только-только начинается.

Мир, положим, сгорит, как солома, а ты, Москва? Ведь ты строилась, чтобы спасать и спасаться. Принесёшь ли ты плод, как вдова свою лепту? Станешь ли пшеницей и соберут ли тебя в житницу? Будешь ли ты стоять на новой земле, и зайдётся ли над тобой, Москва, новое небо?»

+ + + + +

Быстро взбежав по лестнице, Василий позвонил в дверь. Улыбка играла на его лице, смущенно прячась в густую бороду. Купленную на последние деньги шоколадку он торжественно держал перед собой в левой руке.

Однако никто ему не открыл. Василий позвонил ещё и ещё раз.

«Может быть, ушла в душ?» — подумал он. У него не было ключей, поэтому открыть дверь сам он не мог. Так и стоял с шоколадкой перед запертой дверью. Отойдя на несколько шагов, он заметил в щели обвалившейся штукатурки бумажку, свёрнутую в трубочку. Он осторожно вынул её. Бумажка пахла олиными духами, от которых у него сразу закружилась голова. Да, это была записка от неё. Дрожащими руками, дважды уронив под ноги, Василий наконец прочитал, что в ней было написано.

«Дорогой Вася! Не обижайся на меня и не суди строго, пожалуйста. Ты очень хороший человек, и мне у тебя было хорошо!!.. Но – мы не поедем с тобой на острова. Замуж я за тебя выйти не смогу. Прости! Не ищи меня. Ключи тебе передаст сосед, Алексей Иванович Спиритонов. Прости и прощай! Твоя Оля».

Василий смял записку и машинально сунул в карман, а другой рукой с силой сжал «Вдохновение». Нетвёрдыми шагами он подошёл к двери Спиритонова, несколько раз почти механически нажал кнопку звонка. За дверью была полная тишина. Василий медленно сполз по стене на холодный плиточный пол лестничной клетки и заплакал. Шоколадка медленно таяла у него в руке.

+ + + + +

Тем временем поэт, аспирант института славяно-балканских корней Игорь Олегович Хлыстов в глубокой задумчивости, с забинтованной головой, шёл по Гоголевскому бульвару в сторону Пречистенки и повторял строки только что написанного стихотворения. Оно было названо «Больница», а навеяно, собственно, его пребыванием в институте Склифосовского, откуда он выписался всего пару часов назад. Оно было почти готово, ему только что-то не нравилось в концовке:

Из всех институтов модерна больница приятна

уютным покоем, задумчивым видом окна,

пустотой коридоров, кроватью на четырёх колёсах,

как бы телегой, везущей из этого мира в тот

на операцию

и наоборот.

А палата — граница

между мирами. Чистилище, где душе хорошо,

где она как бы приходит в себя, просыпаясь

и удивлённо глядя в окно на выпавший снег,

вспоминает, что и она человек,

и у неё есть ещё время смотреть, время думать

время лечиться и время вернуться домой.

Об этом здесь все постоянно напоминают,

с улыбкой, без слов, дают почувствовать ей:

она здесь хозяйка, она госпожа, ради неё все собрались.

Выше в палате одни только боги – врачи.

На выходных, когда боги уходят, сама превращается в бога

Ходит где хочет,

делает что пожелает.

И даже уколы могут назначить, а могут оставить -

смотря по тому, что ты ищешь, душа:

спать, видеть сладкие сны или молча

смотреть за окно.

Ты окружен здесь заботой, грубовато-доброжелательной лаской

судьбы, что стирает пыль за тобой и меняет постель,

моет раны твои, делает перевязку.

Наливает щи из бидона и вязкий кисель.

Розовый,

цвета губ молодой медсестры, цвета жизни, цвета разбавленной крови.

Всё ещё больно, но боль — это признак живого.

Она говорит тебе, что ты жив, человеческий отпрыск, детёныш.

Если хочешь не чувствовать боли, забыться -

попроси у сестры ласковый в попу укол.

Долгий, как поцелуй.

…Слышно, лукавый властитель, убийца

хочет нарушить покой человека, ненавидя его искони.

Но я знаю теперь: пока существует больница,

всё ещё поправимо. Время людей не ушло,

боги — вернутся сюда

после отдыха, в эту Брестскую крепость; границу,

за которой провал всесмешенья, удержат,

когда день поменяется с ночью, а жизнь станет смертью,

И живые будут завидовать мёртвым,

и само это звонкое слово — больница -

исчезнет.

Но пока недвижимы кресты на купольных храмах больниц.

Мир стоит на земле, как больничные корпуса,

из окон которых, как из бойниц,

смотрят люди последние,

я слышу их голоса.

«Брестская крепость — это чересчур, — думал Игорь. — Да и провал всесмешенья. Слишком пафосно, не то…»

Он искал нужные слова. Ему хотелось найти точную формулу того, что произошло с ним в одну из больничных ночей. Он очнулся, когда его везли из операционной. Медсестра Юля рассказала ему, что он поступил в больницу с черепно-мозговой травмой, что у него то и дело начинались бред и галлюцинации, что ему сделали операцию по удалению осколка черепной кости и что теперь всё будет хорошо, а небольшая дырочка в черепе – это даже приятно, но она скоро затянется; что Игорь вёл себя дурно, что он принимал своего лечащего врача за чёрта, чем вообще-то обидел добрейшего Ираклия Карловича, который на самом деле является глубоко верующим православным человеком, и что Ираклий Карлович Коммуникадзе непременно простит Игоря, если он передаст через Юлю конверт с 25 тысячами рублей. Игорь пообещал – хотя где взять такие деньги, пока не знал.

Юля очень понравилась Игорю, про себя, втайне он продолжал её именовать «луной», и он не стал от неё скрывать ни подробностей своей жизненной ситуации, где нелегальный мигрант Кохиев лишил его законной квартиры, ни подробностей своего «ужасного сна», как назвала его Юля. Игорь слишком хорошо запомнил ту ночь в «Масквабасе», которую довелось пережить. И слишком понимал, что это, возможно, не сон. Стоя в очереди в больничную столовую за своей порцией картофельного пюре и стаканом кипячёного молока, Игорь внезапно вновь погружался в детали и подробности, которые нахлынывали и затапливали его сознание, словно весенний паводок...

Он часто падал во сне с высоты, с Останкинской башни, но это не шло ни в какое сравнение с тем головокружительным полётом наяву в лапах у чёрта с арбатской высотки. Они не упали на землю, но пролетели низко-низко над землёй. В районе Газового кольца чёрт резко взял влево, вынес его из центра и понёс по какой-то сумеречной улице с жёлтыми кирпичными домами, освещённой слабым зеленоватым светом газовых фонарей, отчего лицо чёрта (если его можно было так назвать) приобрело зеленоватый оттенок.

Вскоре Игорь не без труда признал окрестности института Склифосовского, а потом они взяли правее и оказались в каком-то дворике или даже саду. Это было кафе, двери которого выходили в Ботанический сад. Чёрт, сложивший крылья и уменьшившийся в росте, как бы съежившийся под стать новому ландшафту, вывел его во дворик. Игорь вспомнил, что он сидел когда-то, в прошлой жизни, в этом кафе, тогда оно носило название «Мадам Галифе». По сравнению с пустыней Масквабаса, это был словно оазис: старые деревья с переплетающимися кронами, диковинные растения, птицы и даже коты, важно сидящие на ветках. Хотелось осесть и остаться здесь навсегда. Мешал только сильный запах…

Дворик был освещён тусклым светом газовых фонарей, негромко играл джаз. Искусственные негры с вымазанными коричневой ваксой лицами и нарисованными белыми губами дули в прямые и изогнутые отверстия, стучали коричневыми ладонями по коже барабанов, изгибались и приплясывали. Прямо во дворе стояли железные сетчатые столики. За столиками сидели больные в синих пижамах, пили, ели и негромко, но оживленно, в непринужденной форме, беседовали со своими чертями, словно это были обыкновенные менеджеры по работе с персоналом. За каждым столиком был закреплён свой особый чёрт, и, странное дело, черти были трёх сортов: синие, белые и красные. На них были надеты спортивные костюмы этих цветов, поэтому издалека можно было принять их за российских олимпийцев или спортивных болельщиков, в рогатых шлемах, обмотанных национальными флагами. Если что и отличало их от последних, то только козлиные ноги, которыми они сучили под столами, да длинные хвосты, встречающиеся у спортсменов нечасто. И ещё: вонь стояла нечеловеческая, приторно-тлетворная смесь трупного запаха с ароматом дорогого парфюма. Это был тот самый «запах Зомберга», который сводил Игоря с ума накануне – только в десятки раз сильнее и концентрированнее. «Запах истины», — как окрестил его Игорь. Непонятно было, как можно было трапезничать в такой атмосфере. Но, видно, как-то привыкали люди.

Черти предлагали своим клиентам какие-то контракты, и, обсудив их в столь непринужденной обстановке, больные подписывали их кровью и пили вино за успех предприятия. Кровь, кстати, брали они не совсем обычным способом, а именно: втыкали с помощью чертей себе в нос соломинку, вытащенную из бокалов, и по соломинке же сбегали на белые листы тёмные пахучие струйки.

Чёрный доктор пригласил Игоря за пустующий столик, и чертёнок-официант подскочил к ним с невероятной козлоногой проворностью. Поднос с двумя бокалами вина был у него наготове. Чёрт схватил один из них и осушил его залпом.

- Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые! — изрёк доктор Нем, причмокнув. — Его призвали всеблагие... Как собеседника на пир! Всеблагие – мы, собеседник – ты. Что будешь пить?

- Не знаю, — отвечал Игорь.

- Выпьем вина!

- А нет ли чего покрепче?

- Вот это уже речь не мальчика, но мужа! Эй, чертёнок, принеси нам чистейшего спирта! Адского горючего спирта!

Официант ускакал исполнять заказ.

- Итак, что же самое главное? – спросил Игорь.

- Да! Главное, друг мой, в том, что мир подходит к концу. Ты сам всё видел. Спастись в это время не сможет никто. Даже избранные. Всё слишком сильно запущено. Расстроено. Искажено. Ты сам это знаешь не хуже меня. Может, ты скажешь, что это мы так всё устроили. Да, возможно. Но вы с этим согласились. Вы этот порядок приняли. И сами ещё много добавили такого, что нам и не снилось. Мы учимся у вас! Умные люди, как ты, не должны погибнуть. Это было бы несправедливо. И я предлагаю тебе реальный выход. В городе… да и в мире, из которого я тебя взял, выжить, спастись невозможно. Он обречен…

- Христос победил мир, — возразил Игорь.

- Не стану с этим спорить. Это предмет веры. Разум же и опытность подсказывают иное. Мир сейчас много, много хуже, чем до так называемой победы того, о ком ты говоришь… Может быть, если кое-кто захочет, он и протянет кому-то – одному-двум – руку помощи. Я этого не исключаю. Но! в целом он уже махнул на всех вас этой своей рукой. Вы безнадежны. Ты сам это знаешь. Я не знаю, за что тот, кого ты считаешь своим богом, невзлюбил тебя, но это факт. Сначала он ещё возился, а теперь – бросил тебя. Хочешь верь мне, хочешь нет, но это так. Ты, если будешь искренен с самим собой, почувствуешь свою заброшенность. Он не поможет тебе, а сам ты – сам ты ничего не добьешься, я думаю, этого объяснять не надо? Тебе остается на самом деле выбрать одно: или погибнуть вместе со всеми и отправиться куда следует (то есть опять-таки к нам, но в другом статусе), или – работать с нами. Я не скрою от тебя: у нас жизнь не сахар, будет трудно. Но по крайней мере – что-то будет! У людей же нет будущего. Это я заявляю тебе официально. Ну, что?

- Нет. Я предпочитаю погибнуть вместе со всем миром. Я не хочу быть избранным. На миру и смерть красна!

- Дурак! – в сердцах сказал чёрт и сплюнул то ли кровью, то ли вином. – Гарсон! Где наш спирт, чёрт тебя подери?

- Сию минуту!

Доктор продолжал ворчать:

- И я тоже не лучше. Действительно, и что это я тебя уговариваю? Я пришёл к тебе, собственно, для того, чтобы показать, кто ты и кто я. С кем ты пытаешься бороться, кому противостоять в своей никчемной, никому не нужной жизни. Оставь гордыню, ты немощен. Не твоей рукой остановить ураган! Вообще у тебя сейчас в голове дырка размером с перепелиное яйцо. (Игорь вдруг ощутил страшную боль в голове). Этого вполне достаточно, чтобы забрать твою душу. Если б ты её видел сейчас, как она жмётся! У тебя сердце бы лопнуло от жалости. Не хочется ей, ох как не хочется прощаться с телом! Между тем стоит мне только шепнуть – и здесь есть один «хирург», он такую тебе заделает трепанацию черепа, что вместо тебя в твоем теле проснется другой. Хочешь?

- Что у меня душа, в черепе, что ли? – усмехнулся Игорь.

Доктор посмотрел на него пару мгновений в некотором недоумении, а затем расхохотался:

- Чёрт возьми, Игорь, а ведь ты – тролль! Как я сразу не догадался! – он продолжал хохотать, его буквально трясло от смеха.

Проворный чертёнок вырос будто из-под земли и выставил на столик прозрачный графин с жидкостью и две маленькие стопки. Доктор скептически посмотрел на них.

- Ты, видно приятель, не за тех нас принимаешь! – он смахнул рукавом маленькие рюмки и взял бокалы из-под вина. Налил до краев. Дохнул на них. Прозрачная жидкость вспыхнула синим пламенем. – Пей! – обратился чёрт к Игорю. – И гори оно всё!

Игорь взял бокал и лихо опрокинул его. Внутри него тут же вспыхнул огонь.

- Я согласен работать с вами, — решительно сказал Игорь, выдохнув пламя. У него всё поплыло перед глазами. – С одним условием. Императорская семья должна немедленно покинуть подвалы Лубянки. Нужно отменить 2 марта 1917 года. Чтобы не было никогда никакой революции. Чтобы император и его семья остались живы и правили Россией долгие годы. А потом передали бы власть законному наследнику престола. Понимаешь, чёрт? И чтобы никакого СССР, никаких «красных» – ничего этого никогда не было бы! И памяти об этом не осталось. Чтобы наступил полный конец красного сна, понимаешь? Если такое возможно сделать с историей, я согласен работать в вашем проекте реконструкции.

- Конечно! Разумеется! – доктор даже подскочил от волнения, цокнув копытами об асфальт. – Я верил в тебя! Я знал, что ты в конечном счете согласишься и нам поможешь! Всё это сделать очень легко. Нужна лишь одна заместительная жертва. Так сказать, другой козёл отпущения.

- Козёл?

- Сущие пустяки. Нужно убить кого-нибудь взамен. Из твоих современников. К примеру… Да вот хоть взять твоего научного руководителя, Бориса Ефимовича Зомберга. Убить и отдать мне его сердце. Вот, собственно, и всё.

Адский огонь горел внутри Игоря. Ему казалось, что он сейчас может абсолютно всё. Захочет, например, подняться над столиком и полететь – и полетит. Однако даже в таком состоянии предложение доктора Нема его ошеломило:

- Бориса Ефимовича? Почему именно его?

- Ну, ты же хочешь конца красного сна, не так ли? А это один из столпов… Сна.

- Зомберг? столп красного сна? – язык метафор, подогретый внутренним огнём, стал уводить Игоря так далеко, что он испугался за свой рассудок.

- В детали я предпочел бы здесь не вдаваться. Итак. Если ты согласен, мы тотчас заключаем договор. Я сейчас освобождаю тебя из больницы. Мои девочки залижут твои раны. Ты выписываешься и сразу же – к Зомбергу.

- Я буду должен его убить?

- Нет, тебе не стоит беспокоиться. Я пришлю тебе двух своих людей. Одного из них ты знаешь. Они мастера своего дела. Твоя задача – просто впустить их в квартиру и взять сердце Зомберга, которое ты передашь мне. Если к 14 марта сего года сердце Зомберга оказывается у меня, мы перелистываем эту страницу истории, и возвращаемся в 1 марта 1917 года. Император не будет свергнут, Россия победит в войне, и история что называется, вернется на круги своя… Гарсон! – крикнул чёрт официанту. – Рассчитай нас!

- Сей момент! – шаркнул чертёнок и извлёк из-за пазухи перевязанный алой лентой свиток.

- А где… гарантии?

- Они – в договоре. Смотри сам.

Доктор Нем порвал клыками ленту и развернул счёт, полученный от официанта. Игорь только взглянул на свиток, развёрнутый перед его глазами, и увидел, будто в документальной хронике, царский поезд, остановленный на станции Дно и Государя, выходящего из поезда. Поверх шли горящие голубым пламенем буквы на непонятном языке, но с совершенно понятным смыслом…

- Я должен подписать это кровью? – спросил Игорь, с готовностью хватаясь за соломинку.

- В этом совершенно нет никакой нужды, — парировал чёрт. Просто отдай мне одну вещицу. Тебе она уже вряд ли понадобится, — и он протянул свою лапу к карману больничной пижамы, где лежал пропитанный игоревой кровью платок с вензелями БЕЗ. Доктор плеснул немного спирта на платок, и тот мгновенно пропитался кровью, несколько капель которой чёрт отжал на развёрнутый свиток.

- Подпиши.

Игорь поднес палец и вывел крест.

- Свершилось! – услышал Игорь множество чьих-то шепчущихся голосов, не то восхищенных, не то удручённых. – Кончено! – шептали другие голоса. В саду стало быстро светать; запели сладкоголосые птицы, и пение их показалось Игорю необычно увлекательным. Казалось, он мог бы слушать их вечно. Но самое удивительное, что постепенно Игорь начинал вникать и понимать, о чём они поют – или, во всяком случае, так ему казалось.

- Игорь! Игорь! – щебетали птицы.

Игорь почувствовал, что вдруг сделался чёрту совершенно безразличен. Тот помахал перед его лицом в воздухе листом, чтобы подсохли красные чернила, и от этого поднялся такой ураган, что Игоря стало засасывать куда-то, он полетел спиной вперед, боясь стукнуться о деревья.

- Игорь, проснись, очнись! – не унимались птицы. – Операция окончена.

И он очнулся – на каталке по пути в больничную палату. Игорь все ещё не чувствовал своего тела и почти ничего не соображал, только ночь в Масквабасе стояла перед ним, как грозное неотступное видение. Он не почувствовал, как могучие санитары переложили его на больничную койку.

- Игорь, проснись, Игорь! – это медсестра-луна в голубой шапочке, с птичьим клювом вместо носа, ласково, точно Сирин, пела ему над ухом. – Операция завершилась. Всё кончилось. Слышишь?

В прямоугольнике окна голубели утренние сумерки. Раскачивался жёлтый фонарь.

- Очнулся? – ну вот и хорошо, вот и ладушки! – пропела медсестра и встала с его постели. Каким знакомым, бесконечно прекрасным, совершенным показалось ему её человеческое лицо! От светлых волос, распущенных по плечам из-под голубой шапочки, пахло ландышем, а может, и какими-то другими цветами и травами, аромат которых напоминал ему далёкое путешествие по горному Крыму. Игорь хотел удержать её, но не мог пошевельнуть рукой.

…Слышно, лукавый властитель, убийца

хочет нарушить покой человека, ненавидя его искони.

Но я знаю теперь: пока существует больница,

всё ещё поправимо. Время людей не ушло,

боги вернутся сюда, на границу,

если день поменяется с ночью, а жизнь станет смертью,

И живые будут завидовать мёртвым, и солнце погаснет,

и само это звонкое слово — больница -

исчезнет. Останется боль.

Но пока недвижимы кресты на купольных храмах больниц.

Мир стоит на земле, как больничные корпуса,

из окон которых, как из бойниц,

смотрят люди последние,

я слышу их голоса.

«Вот теперь всё хорошо. Ай да Игорь!» — похвалил он себя и поднял глаза. Прямо на него, понурив голову, шёл его старый знакомый, мастер Василий Бочкин.


ГЛАВА XVI. ГОРЬКАЯ ЗВЕЗДА


Прикреплённый файл:

 text.jpg, 2 Kb



Оставить свой отзыв о прочитанном


Ваше мнение об этом материале:

— Ваше имя
— Ваш email
— Тема отзыва

Ваш отзыв (заполняется обязательно):

Введите текст показанный на картинке:

Правая.ru


Получайте свежие материалы сайта себе на почту
Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Использование материалов допустимо только с согласия авторов pravaya@yandex.ru, с обязательной гиперссылкой на сайт Правая.ru.
 © Правая.ru, 2004–2019